— Из чего поите?

— Рукавом, — Ольга подняла его с колен. — Вот.

— Покажите.

Ольга показала. Инна смотрела, как она мочит рукав и отжимает дяде в угол рта, потом взяла рукав сама и, намочив, повторила всё в точности: в тот же угол, тем же движением. Ольга смотрела на её руки.

— Так? — спросила Инна.

— Так, — Ольга кивнула и впервые за эту ночь выпустила свисток из кулака: положила на колени, а руку убрала.

— Про костёр тоже расскажите, — Инна уже смотрела на дрова. — Что куда класть.

Я стоял и слушал, как Ольга моими словами объясняет, что сырые ветки кладут кольцом и почему огню нельзя садиться ниже колена. Инна кивала и переворачивала ветки. За две минуты вода и костёр перешли к ней, а Ольга, кажется, первый раз за сутки сидела с пустыми руками.

Жене достались дрова.

— Где брать? — спросил он у меня.

Ответил Дима.

— Вот тут, — он показал Жене кольцо от ямы до мёртвых деревьев. — Только тут, дальше нельзя. Сырые бери, других нет. Класть к костру, к этим. И ходить там, где тень, — он подумал. — Хотя сейчас ночь. Тогда просто тут.

Женя посмотрел на него сверху вниз, потом на меня. Я подтвердил кивком: всё верно, слушай его. Женя пошёл за ветками туда, куда показал Дима, а Дима увязался следом объяснять, какие ветки годятся.

Теперь еда.

На крышке контейнера лежали последние три варёные личинки. Кимы не ели два дня: это я понял ещё в лесу, по тому, как Женя дышал, и как Инна садилась, держась за землю. На двоих это было почти ничего, зато я ел таких три дня, и от них не рвало.

Я протянул крышку Инне.

— Ешьте, — предложил я. — Это личинки, варёные. Еда.

Она посмотрела на крышку и протянула руку. Дима, который как раз вернулся с веткой, успел раньше.

— Ничего в рот, пока дядя Андрей не съел, — сообщил он ей. — И восемь часов. Это правило.

Инна остановила руку и долго и прямо смотрела на меня, потом перевела взгляд на крышку и обратно.

— Эти можно, — успокоил я. — Эти я ел. Три дня ем. Правило про новое, а это уже старое.

— А он? — она показала на Диму глазами.

— Он тоже ел. И зверь ел, — я кивнул на полотенце, из-под которого торчали уши. — Все живы.

Она взяла одну и разжевала, не меняясь в лице, а вторую отдала Жене, когда он подошёл. Третью они разделили пополам, не сговариваясь. Дима смотрел на это с одобрением и кивнул, когда Женя взял свою половину.

Потом настала вторая половина ночи.

Я сидел у Леонида и проверял его по кругу: считал пульс, смотрел, дышит ли он и лежит ли ещё на боку под ветровкой. Через несколько минут круг начинался заново. Ударов было за сто, и кожа оставалась мокрой. Ничего не менялось. В последний раз я насчитал сто восемь.

Инна села напротив меня, по другую сторону от Леонида, и смотрела, как я считаю.

— Спите, — велела она. — Я посижу. Я умею.

— Вижу, что умеете, — согласился я.

— Тогда спите, — повторила она.

Я не стал спорить, потому что возражать было нечем: она считала пульс лучше меня и переворачивала Леонида на бок до того, как я открывал рот. Я лёг рядом, между Леонидом и ямой, головой к нему, чтобы слышать дыхание. Копьё положил под руку.

Спать не стал. Лежал с открытыми глазами и смотрел на огонь, и на то, что вокруг него делалось.

— Он нас вытащил, — проговорила Инна через какое-то время, не мне, в огонь. — Обоих. Я его не помню в воде, я вообще ничего не помню. Женя тоже. Мы очнулись на песке, а он сидел рядом и говорил, что вытащил. Мокрый весь. Без него мы бы не выплыли.

Я слушал.

— Утром он ушёл за едой. Я ему сказала: не ходи. Он сказал, что иначе мы все трое свалимся.

Она не отвела глаз от огня. Я слушал и не спорил: спорить было не о чем, а спрашивать, кто такой Леонид, можно было утром. Если он доживёт до утра, спрошу у него самого.

Она замолчала и больше не говорила. Сидела, положив руку ему на шею, под челюсть, и я видел, как она шевелит губами: считала.

Женя носил ветки. Дима, походив с ним и показав, какие брать, сел у матери и заснул сидя. Ольга уложила его на дверь рядом с собой и сама заснула, впервые за ночь, положив руку ему на спину. Инна поила дядю из рукава, когда, по её счёту, проходил час, и переворачивала ветки в кольце. Женя подкладывал, а Чебу под полотенцем молчал. Моргуны на ветке давно ожили и сидели, как сидели.

Лагерь обходился без меня. Дядю поили и огонь держали двое, которых вчера здесь не было, и ни разу не спросили у меня, как. Дима спал с матерью.

Я лежал и не спал. Левая рука затекла под копьём, и я её не двигал.

Руки были пустые, и я занял голову: разложил по порядку то, что было в лесу.

Крошка в первую ночь дала пять минут. Шесть по одной дали полчаса, окно за окном, и провал вышел ровно там, где я потерял счёт. Выходило, что каждая личинка даёт свои пять минут, сколько их ни съешь.

Что будет, если съесть шесть разом, я так и не узнал. Может, те же полчаса, а может, пять минут на всех. Это проверю, когда будет на чём.

Днём шесть держали полчаса, вблизи и без света, а ночью каждая держит пять. Почему так, я не знал и гадать не стал. Зато теперь я знал точно: личинки на еду тратить нельзя. Последние варёные я отдал Кимам, потому что они два дня не ели, и больше мы их есть не будем. Еду надо искать другую, а личинки беречь для караула и для таких вылазок, как сегодня. Глаза в темноте мне сейчас нужнее копья.

С этими мыслями я провалился в сон, а когда проснулся, уже стало светать: со стороны моря шёл серый свет, и я различил лица.

Инна поила дядю уже без меня, по своему счёту, потому что солнца ещё не было, и он глотал, как и все эти дни. Ольга и Дима спали. Женя сидел у кольца и клевал носом над ветками.

Первым зашевелился Леонид.

Я увидел это по ветровке: она сдвинулась. Потом он открыл глаза. Он лежал на боку, лицом к скату, и долго в него смотрел, не моргая, и губы у него шевелились без звука.

Я уже стоял над ним на коленях с рукавом в руке.

— Лежите, — я придержал его за плечо. — Вы у огня. Сейчас дам воды.

Я намочил рукав и отжал ему каплю в угол рта, в тот, что был ниже; горло у него дёрнулось, и он проглотил. Я дал ещё и увидел по кадыку, что он глотает.

Тогда я взял у Инны бутылку с кипячёной и напоил его по-настоящему, маленькими глотками из горлышка, придерживая голову. Он пил не отрываясь и смотрел на меня поверх бутылки; глаза у него были ясные, без мути, и зрачки сужались на свет.

Инна рядом перестала дышать и опять начала.

Я убрал бутылку, когда он сделал десять глотков. Больше сразу было нельзя, и он не стал требовать, а только смотрел на меня.

— Что с вами случилось? — спросил я. Ночью я не был уверен, что он вообще очнётся.

Он молчал, глядя мне в лицо. Потом разлепил губы и хрипло ответил, с трудом выговаривая слова:

— Со мной такое было, парень. Что лучше ещё раз не переживать.

Я подождал. Леонид смотрел на меня снизу, с лопухов, и продолжения у него не было.

— Не расскажете? — спросил я.

Он медленно, как будто шея за ночь приржавела, отвернул голову к скату и дальше говорил уже в тент.

— Галлюциногены там, парень, в этой штуке, — он помолчал и сглотнул. — Всю ночь крутило, этого и следовало ждать.

Крутило его крепко, судя по мокрой коже и пульсу за сто. Я это видел сам, полночи просидев рядом, и про «следовало ждать» мне было интереснее, чем про саму ночь.

— Откуда вы знаете, что следовало?

Он не ответил. Дышал в тент ровно, и затылок у него был такой же неразговорчивый, как и лицо до этого.

Ладно. Врач сказал бы иначе: врач назвал бы вещество по имени. Пробовал сам, по молодости? Или работа была такая, что с этим сталкивался, и работу он не называет? Версий набралось три, но ни еды, ни лекарств от них у нас не прибавлялось, и я отложил их туда же, куда откладывал всё эти дни: на потом, когда будет время сидеть и думать.