Сел на гальку спиной к заслону, лицом к шалашику. Ветра на лице не было, и тент за спиной даже не хлопал.

Над головой зашуршало, и я задрал голову. Четверо Моргунов перебрались с ветки над навесом на ветку над костром и смотрели вниз.

— Сидите тихо, — попросил я. — И не хлопайте. Если сейчас хлопнете, я вас не прощу.

Они моргнули. Я протянул руку к камню и взял обложку с тёркой.

Обложка в руке была лёгкая и тёплая, и это уже было хорошо: утром она весила, как мокрая тряпка.

Первую спичку я взял с камня двумя пальцами. Остальные три оставил лежать, где лежали, а обложку с тёркой положил на сухой камень справа от себя, тёркой вверх.

Спичку держал за самый конец, двумя пальцами, и смотрел на головку. Головка была бурая и на вид твёрдая, только чуть толще, чем ей положено: разбухла и так и застыла.

— Так, — сказал я ей. — Ставки такие. Одну трачу, и три остаются в запасе, а с тремя жить можно.

Говорил я тихо, но вслух: правила вслух держатся лучше, а это было правило на один раз.

Тёрку я выбрал глазами. Полоса на обложке была тёмная, в середине вздутая, а ближе к сгибу лежал ровный кусок, где она не облезла. Решил чиркать по нему и дольше всего прикидывал нажим: нажму сильно, и разбухшая головка слетит, а слабо нажимать нельзя, тёрка её не возьмёт. Дома я чиркал не глядя тысячу раз и ни разу не думал про нажим.

Чиркнул.

Головка осыпалась. Рассыпалась по тёрке бурой крошкой, как сухая глина, и в пальцах у меня осталась голая палочка. Я смотрел на неё и ждал дыма, а его так и не появилось.

Палочку положил рядом с обложкой. Сжечь её можно будет и так, если будет чем.

Дома я бы уже чиркал второй, не задумываясь: дома в ящике у плиты лежало десять коробков, и ни один я за всю жизнь не извёл до последней спички.

— Три, — пересчитал я вслух. — Трачу вторую, и остаётся две. Теперь это последняя попытка, и ещё одна в кармане.

Тёрку я поднёс к глазам. Там, где прошла первая спичка, полоса размазалась и стала гладкой: крошка от головки втёрлась в неё, и чиркать по этому месту было уже не обо что. Остальная полоса лежала как лежала.

Вторую спичку я грел. Сжал головку в кулаке и подержал, пока она не стала тёплой. Картон под тёркой вытер о бейсболку, изнутри, где сухо, и выбрал нетронутое место ближе к сгибу.

Руки я вытер о шорты. Пот с ладоней шёл сам, без моего участия, и этот парень тут был ни при чём: это я потел.

— Мягче, — велел я себе вслух. — Веди ровно, без нажима.

Чиркнул мягче.

Тёрка порвалась. Полоса отошла от картона лентой и повисла на спичке, а спичка проехала дальше по голому картону и уткнулась мне в палец. Головка на ней осталась целой.

Я положил её отдельно от первой. Головка на ней уцелела, а чиркать было не обо что. Если найду, обо что чиркнуть, она ещё пригодится, но где тут такое найти, я не знал.

Две.

— Одну в дело, вторую оставить, — сказал я вслух и поднял обложку к глазам. — А оставлять без тёрки нечего: такая спичка стоит не больше той палочки.

Тёрка на обложке кончалась. От полосы остался нетронутый кусок с ноготь у самого сгиба. Всё остальное было либо втёрто, либо оборвано.

Я встал, обошёл шалашик и проверил всё заново, как учили: труха лежала горкой под стружкой, и заслон держал.

Я сел обратно и вытер пальцы по одному. Третью спичку взял с камня и подержал в кулаке.

Посмотрел на навес. Под ним ничего не изменилось, и менять там было нечего, пока я сижу здесь. Чебу лежал с открытым глазом, дядя с закрытыми, и на двоих у меня оставался один кусок тёрки меньше ногтя.

— Последний кусок тёрки, — сказал я спичке. — Ты по нему и пойдёшь. Другого нет.

Чиркнул по этому куску, ровно и с нажимом, как по хорошему коробку.

Она вспыхнула.

Зашипела, дала жёлтый огонёк с горошину и голубой снизу, и я уже вёл её к трухе, прикрыв левой ладонью. Огонёк дошёл до середины пути и сел. Ветра не было, и гасить его было нечему: огонёк уменьшился до точки и больше не рос. Я сунул его в труху и держал.

Труха не взялась. Точка полежала на трухе и погасла, и дыма не было.

Я держал погасшую спичку над горкой и не убирал. Может, тлеет, и под трухой сейчас что-нибудь займётся.

Не занялось.

Сверху, с ветки, на меня смотрели шестнадцать глаз, и за всё это время не хлопнул никто. Я положил третью спичку рядом с двумя первыми и посмотрел туда, где утром лежали четыре.

На камне осталась одна спичка.

Спичка осталась одна, а тёрки не было.

Я сидел на гальке с обложкой в руке и смотрел на полосу, по которой только что прошла третья. Кусок у сгиба стал гладким, как и те, что раньше. Полоса была стёрта от края до края, и чиркать по ней было уже не обо что.

Но пустой полоса не была.

Я поднёс обложку к глазам. Под первой спичкой полоса осталась гладкой и бурой: головка втёрлась в картон и застыла. После второй, сорвавшей ленту тёрки, по краям остались серые крошки, а под углом к солнцу вся полоса блестела той же пылью.

Горит то, что на картон намазано, и этого на обложке ещё хватало, но размазано оно было по всей длине, тонко, как масло по хлебу в столовой.

Собрать его в одно место. Вот и вся задача.

Головок у меня было две. Целая четвёртая лежала на камне. И вторая, та, что утром проехала по голому картону: её я отложил отдельно, на случай, если отыщется, обо что её чиркнуть. Теперь выходило, что искать, обо что чиркнуть, придётся на той же обложке.

Нож для масла лежал у ведёрка. Я взял его и крышку контейнера и сел с ними на солнце.

Скоблить я начал с бурого места, где втёрлась первая головка. Нож шёл по картону туго, и с полосы сходила бурая пыль вперемешку с серой. Я вёл лезвие от себя, короткими движениями, и ссыпал пыль на крышку в одну кучку.

Ленту тёрки со второй спички снял и тоже соскоблил. С неё пошло больше всего: это был целый кусок полосы, просто оторванный от картона.

Прошёл всю обложку дважды, а нож вернул к ведёрку. На крышке набралась тёмная щепоть меньше ногтя, с серым отливом.

Так. Теперь надо было её куда-то намазать.

На обложке я выбрал кусок картона у самого сгиба, с другой стороны от стёртой полосы. Он был сухой и жёсткий: картон там не расслоился. Пыль с крышки я ссыпал на него и втёр подушечкой пальца, насухо, круговыми движениями.

Палец после этого был серый, и я его вытер о шорты. Втёртое пятно вышло с ноготь и на ощупь было шершавое. До тёрки ему было далеко, но под пальцем оно цеплялось.

Дальше по методичке: всё проверить заново, до спички.

Я обошёл шалашик. Труха со стружкой лежали горкой, как я их оставил, а тонкие ветки я подвинул под правую руку. Заслон держал, и галька под ним не шевелилась. Я сел под заслон, лицом к шалашику, и вытер пальцы о шорты ещё раз, по одному.

— Порядок объявляю один раз, и что сказал, того потом не переигрываю, — предупредил я спички.

— Ты первая, — я взял вторую с камня. — У тебя головка целая, и терять мне на тебе нечего. Возьмёшься, и мы с тобой в расчёте. Не возьмёшься, останется четвёртая.

Моргуны на ветке над костром сидели, где и сидели. На меня смотрели все четверо, и ни один не моргнул.

Чиркнул.

Головка дала искру, одну, и тут же раскрошилась на моём пятне. Половину втёртой пыли она размазала за собой, и палочка осталась у меня в пальцах голой, как и первая.

Искра всё-таки вышла, я её видел.

Пятно я поправил ногтем, сгрёб то, что размазалось, обратно в середину. Пыли на нём осталось вдвое меньше, чем было, и чиркать по нему можно было ещё один раз, не больше.

Четвёртую я снял с камня и погрел в кулаке.

— Расклад такой, — сказал я ей. — Тёрки нет. Есть полпятна. Либо ты сейчас, либо я до вечера кручу рейку этими руками, а они и так уже не руки.

Руки я ей показал. Она не впечатлилась.

Я вытер пальцы и сел ровнее. Спина закрывала шалашик от того ветра, которого под заслоном всё равно не было.