Тень оказалась плоской рыбой длиной в две мои ладони, и я прикинул, что на уху бы хватило.

Я поднял голову. Солнце стояло, где и положено к этому часу, и светило так же, как минуту назад. Светлее от этого не сделалось, зато вблизи всё стало резче.

Ночью я пять минут видел каждый лист за промоиной и кратеры на луне, а сегодня прибавилось только вблизи. Разные порции дают разный размах? Или днём разница вдали просто не видна? Отложил: проверять буду тем же способом, по одной. Я посмотрел на лес за ручьём, на стволы и на верхушки. Дальше я лучше не видел: верхушки стояли зелёной массой, как и всегда. Зато трещину в камне у моей ноги я видел до самого дна.

Два часа после порции, прикинул я. Вчера от крошки до луны, по моим прикидкам, прошло не меньше.

Ведёрко набралось, и я вытащил его на гальку. Потом сел рядом и стал ждать, сколько это продержится, по тени от ведёрка: ночью я прикинул пять минут на глаз, а днём можно было засечь по солнцу.

Тень сдвинулась примерно на ширину ведёрка, когда резкость снова пропала. Разом, как ночью: только что я видел лапки у крупинки, и вот крупинка стала точкой, а точка пропала. Рыба под корнем превратилась обратно в тень.

Полчаса или около того.

На что это годится, я прикинул тут же: искать мелкое. Следы на гальке или занозу в пальце. На дальний лес и на горизонт эта штука не работала, а горизонт мне был нужнее.

Теперь считаем. Крошка вечером дала мне пять минут зрения ночью, а порция утром дала полчаса резкости вблизи. Два раза из двух, и оба после одной и той же еды. Гриб, как говорил инструктор, становится виноватым со второго раза, и этот гриб свою вину признал.

От этой еды глаза работают иначе. Так я это и записал, без красивых слов, потому что других фактов у меня не было. Что ещё она делает с этим телом и что делают другие еды, я не знал. Проверять их я собирался так же: по одной и с перерывами.

Больше из этого я выводить не стал. Сначала огонь, остальное после.

Рыбу я занёс в список еды в самый конец: водяное пробуют последним, а эта к тому же водилась в ручье, из которого я пил. Чем её брать, я не знал: сети у меня не было и остроги тоже. Руками рыбу ловят только в кино, так что пока никак. Пусть живёт, пока я не придумаю.

Обратно я шёл вдоль промоины и у гнилухи свернул.

Кора на ней отваливалась пластами, как и вчера. Личинок под корой я трогать не стал, им ещё расти, а вот труху под ними стал выгребать горстями. Пакет для неё взял из кучи под вторым тентом, второй и последний: первый был занят личинками, и выбирать мне было не из чего.

Труха была сырая. Сжимаешь в кулаке, и она держит форму, как мокрый песок. Для трута это никуда не годится, зато сохнет она быстро: труха мелкая и лёгкая, так что солнце возьмёт её за час.

Пакет я набил до половины и завязал. Личинок под корой осталось на три таких пакета, и я это отметил: в гнилухе хватало и еды, и топлива, вот только поджечь всё это было нечем.

Под навесом поставил ведёрко с водой у камня со спичками. Теперь у меня стояли рядом вода и спички, и толку от них пока было поровну.

Костёр под одну спичку готовят так, чтобы спичке осталось только упасть.

Это правило нам вбивали на курсах отдельно от всего: сначала всё, потом огонь. Трут должен быть сухой, а стружка с ветками лежать под рукой, и сидеть надо за заслоном. Если чего-то из этого нет, спичку не трогают. У инструктора на этот счёт была история про парня, который зажёг последнюю, а потом бегал за ветками, и чем кончилось, он не договаривал.

Место я выбрал на галечной площадке у промоины, в стороне от навеса. Тент над головой и костёр под ним — вещи несовместимые, это я проходил ещё в палатке. С одной стороны площадку закрывал ствол, с другой открывалось море, и ветер тянул именно оттуда, вверх по промоине, мне в лицо.

Заслон собрал из второго тента: снял его с контейнера, заслон был важнее. Две рейки вынул из углов навеса, тот угол тента закинул на ветку, днём под навесом никто не спит. Рейки воткнул в гальку с наветренной стороны, люверс насадил на конец одной, другой угол тента зажал в расщеп второй, а низ придавил камнями. Ветер в лицо прекратился, и я сел проверить: ветра не чувствовалось, и галька под тентом не шевелилась.

Труху из пакета рассыпал на горячий камень рядом со спичками тонким слоем. Через полчаса перевернул ладонью, ещё через полчаса ещё раз. Она темнела и светлела полосами, и там, где светлела, уже сыпалась.

Теперь дрова.

Вчера я решил, что сухого здесь не найти, и полчаса крутил рейку в сырой ветке, пока не содрал кожу с ладоней. Вывод был верный, искал я только в одном месте. Сухого на земле здесь не бывает: земля мокрая, и всё, что на неё легло, за ночь отсырело. Сухое надо искать на самом дереве.

У промоины стояли два мёртвых дерева без листьев, и ветки на них торчали вверх, как у живых. Я отломил одну на высоте груди: отломилась с хрустом, и хруст был правильный. Расщепил обломком вдоль, приложил середину к щеке. Кора снаружи холодила, а середина оказалась теплее и сырости на щеке не оставила.

Вот он, мой дровяной склад. Два дерева, и оба стояли у меня над головой, пока я вчера тёр рейку о мокрое.

Наломал с десяток тонких веток, в палец толщиной, и несколько потолще, в руку. Ломал на высоте груди и выше: этот парень доставал туда, куда я дома вставал бы на цыпочки. Каждую расщепил и сложил сердцевиной вверх, тонкие отдельно от толстых. С ладоней при этом сошло ещё немного кожи, и обломок стал скользким. Я вытер его о шорты и продолжил.

Стружку строгал ножом для масла. Нож для этого годится так же, как ложка для рубки дров, но стружка с расщеплённой середины всё равно шла, и пусть она вышла толстой, зато была сухая. Набрал её горсть и сложил на лист коры у заслона.

Шалашик я сложил вокруг пустого места. Тонкие ветки поставил конусом с дырой посередине для трута, а толстые сложил снаружи. Трута в ней пока не было, он ещё лежал на камне и сох.

Костёр выходил небольшой, с кастрюлю, и большего под ведёрко и нож не требовалось. Да и жечь было почти нечего: два мёртвых дерева на всю промоину, и других я пока не видел.

Ведёрко с водой поставил на три камня у края площадки, так, чтобы потом переставить на угли одним движением. Нож для масла положил рядом с ведёрком. Прижигание я собирался делать первым, а промывку потом, потому что кровь ждать не будет, а гной подождёт.

Между делом сходил к навесу.

Полоса под головой у дяди промокла насквозь. Кровь не унялась, и я переложил полосу другой стороной, а сам сел на корточки и подышал. Этот парень от вида крови не бледнел, спасибо ему. Мне самому не нравилось другое: что она не унимается.

Чебу лежал на подушке с открытым глазом. Лапа над шиной была горячее, чем утром: я проверял её тыльной стороной ладони, как проверяют лоб у ребёнка. Воду с ладони он не взял. Я держал ладонь у его морды, пока вода не ушла между пальцами, а он на неё даже не повернулся.

Хуже. С утра я это слово себе не разрешал, а теперь пришлось.

Солнце поднялось к середине неба, и тень от навеса ушла под навес. Я вернулся к камню.

Труха сыпалась между пальцами, как сухой чай. Картон обложки на ощупь стал тёплым и жёстким, а головки на спичках затвердели. Я надавил на одну ногтем, и она не поддалась. Тёрку я потрогал самым краешком пальца. Она была шершавая. Местами с неё сошло, а где сошло, там был голый картон, но целые места на ней оставались.

По методичке сушить ещё час. Час на солнце, пока картон не станет звенеть, и только потом пробовать.

Я посмотрел на навес. Под навесом лежал зверёк, который с утра перестал пить, а рядом с ним человек, у которого из затылка текло в полотенце. Час у них, может, и был. Проверять это на них я не хотел.

Первый раз за два дня я сокращал срок. Делал я это ради Чебу, и себе так и записал, чтобы потом не врать, что спички просто высохли.

Труху я ссыпал горкой в середину шалашика и сверху положил стружку. Тонкие ветки лежали под правой рукой, чтобы брать не глядя.