— Кимов два часа уже нет? — спросила она.

— Полтора, по моему счёту, — ответил я. — До поворота берега они дойдут раньше, чем закипит вода.

Я поставил ведёрко у ямы и рассказал ей, как мы строили запруду. Леонид спал, дядя лежал, как лежал, а Чебу сопел под полотенцем.

Чистить рыбу обломком было делом неприятным, но знакомым: вспороть и выгрести, голову с хвостом отложить для Чебу. Дима носил ветки из кольца, по две, и складывал у ямы, не заходя за кольцо, как ему было сказано. Я обжёг зубья остроги в углях, пока чистил, и они стали чёрными и твёрдыми.

Почищенную рыбу я сложил на крышку контейнера и сходил с ведёрком к ручью за свежей водой. Потом поставил его на три камня и стал ждать, когда закипит. В ведро влезало только четыре рыбы из семи, и я решил, что варить будем в два приёма.

Дима сидел напротив и смотрел в огонь.

Я заметил это не сразу. Он всегда сидел тихо, так что тихий Дима и задумавшийся Дима со стороны выглядели одинаково. Но сейчас он не смотрел на ведёрко, а мальчик, который поймал две рыбы, смотрит на ведёрко, где они варятся.

— Ты чего такой задумчивый? — спросил я.

Ответил он не сразу.

— Вы говорили, что просто так еду есть нельзя.

— Было дело.

— Тогда давайте я буду пробовать.

Я посмотрел на него. Он сказал это ровно, как говорил всё, но на меня не смотрел.

— Это с чего вдруг? — спросил я.

— Я самый маленький и бесполезный, а так от меня будет польза, — он помолчал. — И меня не так жалко, моей потери никто не заметит.

Вода в ведёрке начала шуметь.

Я сидел и смотрел на мальчика лет семи, который позавчера в сумерках один нашёл чужой костёр и привёл меня к матери, а теперь сообщал мне, что его потери не заметят. С самооценкой у него было плохо, и, судя по тому, как ровно он это сказал, давно. Может, рос без отца? Про отца я не знал ничего: ни Ольга, ни Дима ни разу его не упоминали.

— Нет, — сказал я.

Он поднял глаза.

— Во-первых, позже пробовать будем по очереди, и только взрослые. Ты помощник, мы договорились, или ты забыл?

— Не забыл.

— А во-вторых, слушай сюда. После варки еда слабеет. Что в ней было сильного, то уходит: так вышло с личинками. Мелкие твари внутри, про которых я говорил утром, все дохнут от кипятка, до одной. С рыбой будет то же самое. Так что с варёным риска куда меньше, чем ты думаешь, и пробовать его не так страшно.

Дима нахмурился. Он понимал, что я его обошёл, причём честно, и прицепиться ему было не к чему.

— Ладно, — буркнул он и отвернулся к скату.

Я взял ветку и подвинул ведёрко на камнях, чтобы кипело ровнее.

— Ой, — сказал Дима. — Чебу очнулся.

Я посмотрел, куда смотрел он.

Чебу сидел на подушке. Все эти дни он лежал под полотенцем, а сейчас сидел столбиком, на задних лапах, сложив передние на груди, точно так, как сидят на ветке Моргуны. Полотенце сползло с него на подушку, и шина торчала в сторону.

Он смотрел вверх, на ветку.

Рядом с его большими глазами, там, где всегда была просто синяя шерсть, открылись ещё два маленьких, почти незаметных глаза, и я разглядел их не сразу. Теперь глаз у него было четыре, как у Моргунов.

Я перевёл взгляд на ветку.

Четверо Моргунов сидели на ней в ряд, повернувшись к Чебу, и смотрели на него всеми шестнадцатью глазами.

Ни один из них не моргал.

от автора:

Тысяча лайков. За четыре дня. Вчера я ещё шутил про кофе, а сегодня уже не до шуток: кофе кончился, пока глава писалась.

Вторая бонусная выходит следом за этой, вне графика, как договаривались. Вы молодцы, и я это говорю без иронии, что для меня редкость.

Следующая на полутора тысячах. Я посмотрел на ваши темпы и понял, что обещание «каждые 500» было самонадеянным. Но слово есть слово, так что жму, пишу, и к вам одна просьба: дайте автору хотя бы поспать между бонусами.

Шутка. Поверили? Сон для слабаков, а у нас тут остров и монстры. Жмите.

Спасибо, что читаете.

Я ждал, кто моргнёт первым.

Моргуны держались. Все четверо сидели в ряд, и ни один из шестнадцати круглых глаз не моргнул. Чебу сидел под ними столбиком и смотрел вверх своими новыми маленькими глазками, а большие у него при этом были полуприкрыты, как у кота на солнце.

Так прошло с полминуты. Я успел подумать, что сейчас кто-нибудь из четверых окаменеет с хлопком, и тогда всё будет понятно: испугались.

Никто не каменел.

Потом Чебу просто повернул ко мне голову.

Все четверо Моргунов заморгали часто и вразнобой, будто у них чесались глаза. Тот, что сидел с краю, переступил лапами и отодвинулся по ветке дальше от Чебу, а за ним сдвинулись остальные.

Пока в ведёрке грелась вода, я стал прикидывать, отчего так вышло.

Совпадение? Четверо разом перестали моргать и разом начали, ровно в ту секунду, когда зверёк отвернулся. На совпадение тянуло это слабо.

Испуг? Со страху они каменеют, я это видел, а тут сидели живые и тёплые, только не моргали.

Оставался Чебу. Пока он смотрел на них, они не могли моргнуть; стоило ему отвернуться, и они моргнули. Как это работает, я не знал. Утром у ямы я сам всем сказал: здесь бывает то, чего дома не бывает. Вот оно и было, на ветке над моей крышей.

— Он их взглядом заморозил, — прошептал Дима.

— Похоже на то.

— А зачем?

— Спроси у него.

Чебу тем временем неловко, боком слез с подушки: шина торчала и цеплялась за полотенце. Он медленно подошёл ко мне, по гальке на всех четырёх, подволакивая лапу, и ни разу не остановился.

Он ткнулся мордой мне в колено и замер, прижавшись к нему всем боком.

Я сидел и не шевелился. Четыре дня этот зверь ел у меня из рук и прятался под полотенце, а гладить себя дал только вчера, при Диме. Сам ко мне он подошёл впервые.

— Это потому что вы его спасли, — сообщил Дима. — И он это понял.

— Логика в этом есть, — признал я.

Дима кивнул с таким видом, будто вопрос закрыт.

Я опустил руку на спину Чебу. Шерсть под ладонью была тёплая и густая, и зверь под ней вдавился в колено ещё крепче.

— Ну раз ты сам пришёл, — сказал я ему, — давай-ка я тебя посмотрю, только ты не обижайся.

Он не возражал. Я взял его на колени, и он лёг на спину, подставив живот и четыре лапы, причём ту, что в шине, выставил вверх, и я понял это как предложение начать с неё.

С неё я и начал.

Полосы на шине держались, и узлы на них были сухие. Я развязал их по одному и отложил планочки на гальку. Лапа под полосами оказалась чистая, без красноты и корки.

Я взял лапу двумя пальцами и повёл по кости от плеча вниз.

Кость была ровная. Я искал ступеньку или утолщение там, где позавчера лапа была вдвое толще, и ничего не нашёл. Вторая, здоровая лапа рядом была точно такая же.

Я проверил ещё раз, с другой стороны, прижимая чуть сильнее. Чебу смотрел на меня снизу всеми четырьмя глазами и терпел.

Потом я вспомнил про кольцо.

Над пястью на этой лапе у него была ровная отметина кольцом, будто от шнурка. Разбираться, откуда она взялась, я в первый день не стал, а теперь пришло время. Я повернул лапу к свету и, раздвигая шерсть, осмотрел её всю, от когтей до плеча.

Кольца не было.

Я посмотрел на другую лапу. Может, я все эти дни путал, и кольцо было на другой? Нет. Шина стояла на левой передней, и кольцо было на ней же, я это помнил по тому, как полосы ложились прямо на отметину.

Теперь на лапе было чисто: даже полосы от шины не отпечатались, как будто ему выдали новую лапу.

Я поставил Чебу на гальку.

Он постоял и, качнувшись на непривычно лёгкой лапе, дошёл до подушки, оттуда до ведёрка. Обнюхав его, он вернулся ко мне. На все четыре лапы он ступал одинаково и ни одну не берёг.

— Не хромает, — сказал Дима.

— И правда, даже не бережёт её.

Дома я видел, как срастаются лапы у собак и ноги у людей, и за четыре дня там в лучшем случае сходил отёк. Тут за те же четыре дня ничего не осталось. Я повертел в руках пустую шину и не знал, что про это думать.