Про самого волка я тоже думал, пока ходил. Он лёг там, где кончается песок. Ночью я решил, что он устал нас провожать, и это была хорошая версия для ночи. Днём она мне нравилась меньше.

Зверь, который умеет ждать, ложится там, где ему надо быть: у ручья, у единственной воды на этом берегу, которую я знал. Ждать он там мог воду или нас, а мог и кого-то третьего, и эта версия нравилась мне хуже всех.

Дядя очнётся. Я записал это в список четвёртым, как дело, которое случится само, и остановился.

Случится ли, я не знал. Третьи сутки человек лежит и глаз не открывает, хотя пьёт, а вчера и обмочился. Для того, в кого вчера вода не лезла, это неплохо. Для того, кому надо проснуться, это ничего не даёт. Это меня напрягало, но несильно, примерно как заноза, которую вытащишь, когда дойдут руки. Доктора у меня не было. Были вода и время, и больше дяде я дать ничего не мог.

Пятое, еда. Тут считать было нечего. В гнилухе личинок оставалось на пакет-два, гусеницы сидели на лопухах старого берега, а в ручье ходила плоская рыба, которую брать нечем. Еду я поставил за оружием: без него её не добыть.

Между охапками я ходил к дяде. Пока прогорала толстая ветка, я грел в бутылке воду и вливал ему двенадцать глотков через рукав. Кадык ходил каждый раз. Полосу на затылке я проверял пальцами: она была сухая, и узлы держались.

Тогда же я заглянул и к Ольге. Она спала, не шевелясь, на правом боку, как я её положил, и колено лежало на тенте выше остального. Я тронул стопу, и она была тёплая. Пальцы под моей рукой во сне дёрнулись.

Отёк за ночь не уйдёт, но и хуже я не ждал. Ходить ей было нельзя ещё дня два, и это значило, что два дня у меня в лагере два лежачих и один ребёнок, а ходячий по-прежнему один.

Моргуны у себя на ветке сидели камнями и мне не мешали.

Так я и ходил всю ночь между деревьями и ямой, а каждый час сворачивал к дяде с бутылкой. Чем ещё занять руки, я не придумал.

Ночь кончилась незаметно: угли потускнели, вода за промоиной отделилась от неба, и стало видно, что в кольце у камней подсохло больше веток, чем я думал.

Я выстоял ночь. Тело своё мнение об этом высказало, когда я присел к яме и попробовал встать: встал со второго раза.

Ольга открыла глаза.

Открыла и сразу посмотрела на Диму и дядю, а на меня после них. Порядок у неё был постоянный, и я его уже выучил.

— Спите, — я подложил ветку. — Рано ещё.

— Вы не ложились, — произнесла она.

Это был не вопрос. Я и не стал отвечать как на вопрос, а подошёл и тронул ей лоб. Лоб был прохладный и сухой: жара не было. Ночь она пережила, и это мы с ней уже выиграли.

— Ложитесь, — предложила она. — Я посижу.

— Лежите, — отрезал я. — У вас колено.

— Колено не на лице, — она приподнялась на локте, и тент сполз с плеча. — Я вижу, какой вы. Я Диму на плите держала, я знаю, как выглядят люди после бессонной ночи. Вы сейчас упадёте в костёр.

— Не упаду, — буркнул я.

— Упадёте, — она даже не повысила голос.

Я посмотрел на костёр. До него было рукой подать, и падать в него я действительно не собирался, но Ольга смотрела на меня так, что спорить расхотелось.

Спать хотелось так, что я заметил, как рассматриваю гальку у ямы и прикидываю, где положить голову. Этого со мной не бывало: место для сна я выбирал всегда последним, когда всё остальное уже сделано. А тут выбирал первым.

— Если что случится, я сразу вас разбужу, — Ольга говорила тихо, чтобы не поднять Диму. — Я же понимаю. Вы тут единственный мужчина, вам силы нужны. Нам без вас никуда.

Единственный мужчина. Я глянул на Диму, который спал носом в полотенце, и на дядю. Дядя промолчал.

— Ладно, — сдался я. — Четыре часа.

Инструктаж я уложил в минуту, потому что на большее меня не хватало.

— Дрова сохнут у камней. Брать только те, что подсохли с обеих сторон, остальные переворачивать. Подкладывать по одной, когда огонь сядет ниже колена. Ему, — я кивнул на дядю, — двенадцать глотков тёплой воды через рукав, по кадыку считать глотки. Когда солнце встанет вот тут, сразу разбудите меня, — я показал ей ветку над промоиной. — Диму от костра не отпускать. Зверь, звук, что угодно: будить свистком.

Я достал жилет со свистком у кучи из контейнера, снял свисток со шнурка и дал ей.

— Один свист, и я на ногах, — велел я, вкладывая его ей в руку. — Не стесняйтесь.

— Я не стесняюсь, — она зажала свисток в кулаке и спрятала руку под тент. — А если он очнётся?

— Кто?

— Он, — она кивнула на дядю.

Об этом я не подумал. Вторая дыра в списке за одну минуту: спать мне было пора ещё час назад.

— Тогда поите и будите меня, — я зевнул посреди фразы. — В таком порядке.

— А если он что-нибудь скажет?

Я подумал. Что он может сказать, я примерно знал, и слышать это во второй раз мне не хотелось. Но выбирать не приходилось.

— Запомните, что скажет, — попросил я. — Слово в слово. Потом мне перескажете.

Первый раз с тех пор, как я очнулся в воде, я оставлял лагерь на другого человека. У этого человека было разбитое колено и свисток в кулаке, а другого человека у меня не было. Я посмотрел на неё ещё раз и решил, что сойдёт.

— Разбудите, когда солнце встанет над верхушкой мёртвого дерева, — попросил я ещё раз.

Это выходило часа четыре, я точно помнил как оно вчера ползло.

Лёг я на гальку у ямы, лицом к дяде и спиной к огню, положив под щёку ладонь, потому что бейсболка лежала под коленом у Ольги и отбирать её я не стал.

Галька под щекой была холодная, и я успел подумать, что к утру от меня нагреется. Что было дальше, я не помню. Темнота пришла раньше, чем я устроил вторую руку.

Проснулся я от крика.

Ольга кричала моё имя, и этого хватило, чтобы я оказался на ногах с обломком в руке раньше, чем понял, где я и который час.

Костёр горел, и дядя лежал на месте. Солнце висело заметно ниже верхушки мёртвого дерева, а это значило, что четырёх часов я не получил, и меня сразу качнуло.

Ольга сидела на двери, подавшись вперёд, и держалась за ствол, как будто собиралась встать и уже один раз попробовала.

— Дима, — она указала рукой на промоину. — Он ушёл. Я отвернулась, а его нет.

от автора:

Пятьсот лайков. Вы собрали их быстрее, чем герой добыл огонь, а он, напомню, профессионал.

Как обещал: бонусная глава выходит сразу следом за этой, вне графика. Считайте, что это вы её написали, а я только буквы расставил.

Следующая бонусная — на тысяче. Я уже посмотрел на счётчик, посмотрел на календарь и пошёл заваривать кофе. Не подведите кофе.

Спасибо, что читаете.

Димы не было. Подушка была пустая, а полотенце лежало на месте, и Чебу под ним. Я обвёл глазами площадку, потом скат с кучей у контейнера. Мальчика ростом с рейку спрятать тут было негде.

— Куда? — спросил я, уже глядя туда сам.

— Туда, — она снова указала на промоину. — Я не видела как он ушел. Я поить начала этого, — она кивнула на дядю, — спиной сидела, а когда обернулась, уже нет. Он ничего не сказал. Сама встать хотела. Не могу.

Она попробовала встать ещё раз, и я увидел, как у неё белеет рука на стволе.

— Сидите, — я поймал её за плечо и усадил. — Давно?

— Не знаю, — она считала вслух. — Водой поила долго. Минут пять. Десять.

Свисток лежал у неё на коленях. Я посмотрел на него, и она поняла, на что я смотрю.

— Я не знала, считается это или нет, — голос у неё дрогнул. — Вы же сказали: если зверь. А тут не зверь. Я боялась свистеть, вдруг он услышит. Я кричать боялась. Потом закричала.

Правильно она боялась. Я сам ей сказал: зверь, звук, что угодно, и забыл сказать главное: что считается всё. Это была моя ошибка, и исправлять её надо было потом.

Так, где он.

Ответ я знал ещё до того, как спросил себя. Ночью, за ужином, я сам показывал ему рукой за костёр: там, за промоиной, гнилое дерево с едой. У мальчика память такая, что стихи он берёт с первого раза, по словам матери. Он запомнил адрес и запомнил «завтра».