Потом я встал и ещё раз медленно обвёл глазами кучу.

Я искал металл, хоть нож, хоть гвоздь. Все три дня, пока я резал пластиковым обломком и пилил тупым ножом для масла, мне не хватало настоящей железки.

Железки в куче не было, только пластик с деревом да тряпки. Видно, к берегу приплывало то, что держится на воде, а железо ушло на дно вместе с лайнером.

— Металла нет, ни одного куска, — признал я вслух.

— Женя тоже искал, — ответила Инна. — Ему нож был нужен.

— Все хотят нож.

Она понесла круг, я пошёл за дверцей. Дверца была лёгкая, из какого-то пластика под дерево, и годилась под стол, а то и под щит. Я прислонил её к стволу.

— Сколько в ручье рыбы? — спросила Инна, вернувшись. — Нас семеро, надолго её хватит?

— Завтра скажу. Сегодня за утро под корень пришло семь штук, и если завтра придёт столько же, значит, место рабочее. Если придёт три, значит, мы его выгребли.

— А если ноль?

— Тогда будем думать про круг и про море.

Она кивнула и пошла к воде за второй канистрой, которую забыла у кучи. Я повернулся к ткани проверить, не завернул ли её ветер.

— Андрей.

Голос у Инны был ровный, как всегда, но она не договорила, и я обернулся.

Она стояла с канистрой в руке и не шла. Смотрела она мимо меня, дальше по берегу, туда, где за стволом песок уходил к повороту и где начинались камни.

Свободной рукой она показала туда.

Я посмотрел туда.

Из-за валуна у поворота выкатился Леонид.

На нём, вцепившись всеми четырьмя лапами, сидел похожий на варана ящер с гребнем от затылка по всему хребту. Вместе с хвостом он был длиной с Леонида и держал его пастью за плечо.

Они вместе катились по песку.

Когда я бежал, обломок уже был у меня в руке.

Песок у воды был твёрдый, так что бежать по нему было можно, и первые десять шагов это тело честно бежало. На одиннадцатом в груди закололо, и дыхание сбилось. Я сбавил, но не остановился: там жрали человека.

С обломком против ящера длиной с Леонида я выглядел, прямо скажем, не грозно. Но у ящера в пасти было плечо Леонида, и по сторонам он не смотрел. Глаз, если он есть, это дырка в любой броне. Туда я и целился заранее, на бегу.

На полпути всё-таки остановился.

Леонид перекатился вместе с ящером на бок и дальше, и оказался сверху. Теперь ящер лежал спиной на песке, лапами вверх, и лапы эти гребли воздух, а Леонид лежал на нём всем весом и держал его голову двумя руками. На плече Леонида крови не было. Вероятно, у ящера нет зубов.

Голову он подтянул к валуну. Я видел, как он это делает: медленно, лёжа на ящере и с его зубами в плече. Потом он ударил эту голову о камень.

Я считал удары, потому что ничего другого мне не оставалось. На четвёртом пасть разжалась. Ящер дёрнул хвостом так, что песок полетел мне в колени, хотя до него оставалось метров десять. На шестом ударе хвост лёг и больше не поднялся.

Леонид не остановился. Он ударил ещё два раза, уже в тишине, и только после этого разжал руки.

Я стоял с обломком и смотрел. Бежать было незачем, впрочем дышать тоже было нечем, так что я стоял и делал вид, что так и задумано.

Он поднялся на колени, а с колен во весь свой рост, и встал над ящером. Плечо у него было в слюне и в песке. Я вгляделся: кожа цела. Под кожей наливался синяк, и делал это быстро. Кость цела, иначе бы он так не встал.

Он посмотрел на меня.

Смотрел он сверху вниз, долго, и не гнул спины. Взгляд этот мне не понравился. Леонид ничего не сказал. Наклонившись, взял ящера за хвост у самого основания, где хвост был толщиной с его собственную руку, и потащил.

Ящер поехал по песку, оставляя за собой борозду. Леонид прошёл мимо меня вплотную, рукой достать. Плечо у него ходило ровно, и хвост из пальцев он не выпускал. Значит, ушиб, хоть и сильный.

Он шёл к повороту не оборачиваясь, за которым начиналась дорога к лагерю, и ящер ехал за ним.

— Он опять другой, — выговорила Инна у меня за спиной.

Я не слышал, как она подошла. Канистра так и была у неё в руке, и она держала её на весу, как будто забыла поставить.

— Вы это уже говорили.

Про лужу она говорила ещё в лагере, и тогда я записал это в странности. Теперь к ней добавился ящер, убитый об камень, и взгляд сверху вниз. Что со всем этим делать, я не знал.

Думать об этом надо было в лагере, со всеми у огня. Здесь надо было забирать вещи.

— Собираем всё, что можем унести, и уходим, — сказал я. — Он будет там раньше нас.

Инна кивнула и пошла к стволу за второй канистрой, той, что с крышкой. Я подобрал с песка ткань: за час на солнце она не высохла, с неё только перестало течь. Отжав её ещё раз, скрутил жгутом и перекинул через плечо. Круг надел на другое плечо: верёвка на нём была примотана к ободу и мне не мешала. Дверцу взял под мышку.

Нагрузился я, как ишак на горной тропе. Зато одна ходка.

Доски остались лежать, и второй шезлонг тоже, боком у воды. Белые щиты качались в прибое, и за ними тоже кто-то придёт, если море их не заберёт обратно. Море пока ничего обратно не забирало, и это тоже было странно, но на сегодня у меня вышел лимит странностей.

Мы пошли по мокрому песку: Инна с двумя канистрами, а я с кругом и тканью на плечах и дверцей под мышкой. Борозда от ящера ровно тянулась перед нами, по прямой, и ни разу не вильнула. Леонид тащил его, не меняя рук.

Шагов через двести у меня снова закололо в груди, и я перешёл на тот шаг, которым это тело ходит долго. Инна подстроилась и ничего не спросила.

Ящер был длиной с Леонида, а в бедре толще моей ноги. Если из него выходит хотя бы половина мяса, а другая половина кости и шкура, это еды на всех на два дня, если он съедобен, а если нет, то ноль.

Только у нас в лагере два человека лежат, и одному из них нельзя ничего, кроме воды по счёту.

— Он его будет есть, — сказала Инна, глядя под ноги. — Сразу.

— Увидим.

Борозда впереди повернула вместе с берегом. За поворотом над лесом стоял наш густой дым от сырых веток, и я на него смотрел всю дорогу.

Когда до промоины осталось минут пять, ветер сменился, и дым пошёл на нас.

Пахло горелым мясом.

Ящер висел над ямой на ветке из нашего кольца, той самой, что сохла у огня с утра. Ветку Леонид пропустил ему через пасть и дальше вдоль хребта, под гребнем, и концы положил на два камня по краям ямы. Получился вертел. Леонид сидел на корточках у ямы и поворачивал ветку на четверть оборота, как шашлычник у трассы, и шкура на ящере уже пошла пузырями.

Дима стоял рядом и смотрел на ящера, как на торт.

— Дядя Андрей! — он увидел меня первым. — Вы видели? Это же сколько еды!

— Видел, — я снял с плеча круг и поставил его к скату. — Издалека.

Женя стоял у настила, с доской в руках и постелью не занимался. Ольга сидела на двери, и свисток висел у неё на шее на верёвочке от жилета, а Чебу у её ног сидел столбиком и не мигая смотрел на Леонида, всеми четырьмя.

— Смотри, парень, — Леонид повернул ветку ещё на четверть, — сколько еды.

Говорил он в огонь. Но «парень» у него был один — я.

Положив дверцу, я снял ткань и повесил её на рейки заслона, рядом с полотенцами. Руки сделали это сами, а я тем временем смотрел на ящера и прикидывал, что с ним делать дальше.

— Еду проверяем, — сказал я. — Просто так её никто есть не будет.

Леонид встал.

Он вставал медленно, с корточек, и с каждым сантиметром его становилось больше. Под скатом он не помещался, у ямы он помещался с трудом, и тень от него легла целиком на Диму.

— Это кто так сказал?

— Я так сказал.

Дима отодвинулся от ямы к Ольге. Женя опустил доску.

— Здесь есть правила, и мы живем по ним, — я не повышал голос, повышать его было ни к чему: в лагере стало так тихо, что между словами было слышно, как потрескивают в огне сырые ветки. — Без них мы тут долго не протянем.

— Да что ты вообще понимаешь.