— Многое.

Я смотрел ему в глаза и не моргал. Мне это было нетрудно: глаза у этого тела работали отлично, а лишних движений я не делал. Руки я держал на поясе, большими пальцами за край шорт, где у меня был обломок. Он это видел.

Я не сдвинулся с места и даже не собирался делать полшага назад. Я по глазам понял, что он проверял именно это.

Леонид усмехнулся одним углом рта, в четвёртый раз за день.

— Я эту еду добыл.

— И жарите её на моём костре.

— Подумаешь, зола.

— Я не понимаю, чего вы хотите добиться, — я переступил с ноги на ногу, но с места не сошёл. — Мы все тут в одном положении. Все с лайнера. Делаем всё вместе, по-другому тут не получится.

— Я никому ничего не должен.

— Тогда убирайте ящера с моего костра. Сразу все его есть не будут. Еду нужно проверять.

Он оглядел лагерь: Женю с доской и Ольгу на двери. Инна так и стояла с канистрами у входа на площадку, а Дима держал маму за плечо.

— И вы ему верите? — спросил он у них.

Никто не ответил. Я слышал, как часто дышит Ольга.

Потом Женя переложил доску из руки в руку.

— Вообще-то, да, — выговорил он и поправил очки. — Когда мы пили из лужи, здесь уже кипятили воду. А в наших условиях это, простите, чуть ли не самое важное.

Леонид посмотрел на него, как на муху на краю тарелки. Женя взгляд выдержал, только второй раз поправил очки.

Леонид повернулся и пошёл вниз по промоине, к ручью. Ящера он не тронул. Ветка осталась лежать на камнях, и шкура на ней продолжала пузыриться.

Я досчитал про себя до десяти и только тогда выдохнул.

— Ну что, — сказал я всем. — Кто-нибудь понимает, что с ним?

Никто не понимал. Инна поставила канистры и села на гальку, где стояла.

— У нас он был другим, — она сказала это ровно, как всегда. — Я уже который раз это говорю, и мне самой это странно. Добрый был. Ни на шаг не отходил.

Не верить ей у меня не было оснований. Пульс она считала точно, и про соседа по берегу, думаю, тоже не ошибалась.

Причин такому я не видел. Удар головой? Так он без царапины. Голод? Он ел больше всех нас. Оставался плод с оранжевой мякотью, который он сам называл галлюциногеном, и ночь, после которой его «крутило». Отравления, которые крутят одну ночь и отпускают, я видел. Такого, чтобы телу полегчало, а человека внутри подменило, я не видел, и мне это не нравилось.

— Плечо у него, кстати, цело, — сказал я вслух. — Ушиб. Кость на месте, рука работает. Я смотрел на берегу.

— Он бы и не дал посмотреть, — тихо сказала Ольга.

— Не дал бы.

Над ямой шипел ящер. Жир с него капал в угли, от этого шёл белый и вкусный дым. Мне самому хотелось есть так, что живот подводило, и я это помнил всю ссору, от первого до последнего слова.

— Андрей, — Ольга подняла голову, — а что мы будем делать с ящером?

— Доведём до готовности, — я ответил не думая, потому что думать тут было нечего. — Потом я пробую, и через восемь часов его можно будет есть всем.

— Нет, — твёрдо сказал Женя.

Все повернулись к нему, и я тоже.

— Пробовать буду я, — он выговорил это чётко, как на диктанте. — Без тебя, Андрей, мы тут не выживем. Без меня вы спокойно продержитесь. Это логично.

Он впервые сказал мне «ты». Я заметил это уже после того, как заметил всё остальное.

Это было логично, и всё равно мне не нравилось. Гражданского я на пробу не поставлю, и всё.

— Женя, — начал я, — это не…

— Я согласна с Женей, — перебила меня Ольга, и голос у неё не сорвался. — Мне, как и ему, есть что терять. Есть кого терять, — она положила руку Диме на затылок. — Поэтому я тоже готова пробовать. Но не вы, Андрей. Лишний раз не рискуйте.

Дима под её рукой стоял тихо и смотрел на меня.

— Давайте голосовать, — Инна встала с гальки. — Кто за то, чтобы еду пробовал Женя.

Ольга подняла руку, за ней Дима, глядя на мать. Женя поднял свою, и это, видимо, считалось.

Я не поднял, и Инна тоже. Она стояла с опущенными руками и долго смотрела на мужа.

Потом она подняла руку. Последней.

— Всегда знал, что ты меня хочешь похоронить, — Женя ей улыбнулся, и улыбка у него вышла кривая.

— Всё для тебя, дорогой, — ровно ответила Инна. — Но тут ты прав.

Четыре руки против моей одной. На четвёртый день у промоины завелась демократия, а вместо флага у неё ящер на вертеле.

— Раз вы тут развели демократию, — сказал я, — тогда пробовать будем по очереди. И точка. Так честнее всего.

— Андрей, не спорь! — нахмурился Женя.

Я никогда не видел, как злится учитель русского языка. Оказалось, он краснеет пятнами и снимает очки.

— Я не дам съесть ни куска, — он держал очки в руке и тыкал ими в мою сторону. — Ни тебе, ни Инне, ни Ольге, ни Диме. Буду жевать сырое, если вы меня попытаетесь остановить. Я так решил. Я для лагеря больше ничего сделать не могу. Только таскать и есть. Остальное на тебе.

Он надел очки обратно. Руки у него дрожали, и очки сели криво.

Я посмотрел на него, потом на Инну. Инна на меня не смотрела.

Повлиять на это я не мог. Если он решил, он кусок себе вырвет из любых рук, и не бегать же мне по лагерю за взрослым мужиком, отбирая у него еду. А вырывать куски из рук у собственных людей, это и есть то, чего Леонид от нас ждёт.

— Так тому и быть, — кивнул я.

Женя выдохнул так, как будто отжался раз сто.

Дальше надо было работать, иначе лагерь так и сидел бы кругом у ямы и смотрел на ящера.

— Инна, вода и огонь на вас, — сказал я. — Ящер тоже на вас, до готовности: крутите, чтобы не сгорел. Как решите, что готов, зовите Женю. Женя, вы с Димой доделываете постели под скатом, доски туда, одеяло сверху, как высохнет. Ольга, вы при дяде, свисток у вас.

— А вы? — спросил Дима.

— А я иду делать то, что надо было сделать ещё позавчера.

— Что?

— Оружие.

Дима посмотрел на Зубочистку, прислонённую к скату, и на меня, и ничего не сказал. По его лицу я понял, что Зубочистку он не держал за оружие. Меня, похоже, держал.

Ящер шипел над ямой. Я взял четыре доски, те, что днём отложил под постели, и Женя посмотрел на это с лёгким ужасом, но промолчал. Доски постелям я верну, если останутся. Снял с рейки ещё мокрый кусок ткани и обломком отрезал от него полосу шириной в ладонь, по длинной стороне. Круг у ската я взял вместе с верёвкой: сам круг плавает и без неё, а верёвка мне нужна на другое.

— Женя, — сказал я, уже уходя. — Когда будешь есть кусок, ешь при мне. Восемь часов считаем с той минуты, как съешь, и я должен это видеть.

— Хорошо, — ответил он и опять поправил очки.

Чебу встал с гальки у ног Ольги и пошёл за мной, уже не хромая.

Я выбрал площадку у края промоины, в ста шагах от ручья, там, где лежал плоский камень, на котором раньше сушились спички. Отсюда был виден скат с дымом и спина Инны у ямы. Если что, я сразу услышу свисток.

Доски я положил рядком, а круг и ткань на них сверху. Чебу сел напротив столбиком и стал смотреть на это хозяйство.

Первые минуты я сидел на гальке и только думал.

Леонид представлял опасность для лагеря, пока чувствовал, что сильнее всех. И силой его было не взять. Дубиной по затылку, сзади, из-за ската? Дубина переломится, а у него на затылке не будет и шишки: я видел, как он бил ящера об камень и даже не поморщился. Силки на него ставить? Яму копать? На человека я такое делать не стану.

Да и не нужен он мне в яме. Он мне нужен в лагере, с его руками и его ростом, таскать щиты с берега и ночью дежурить у костра. В союзниках такой мужик стоил бы троих, и записывать его во враги я не хотел.

Значит, его надо чинить. Если не починится, придумывать что-то ещё, а это что-то я пока не придумал, так что отложил.

А вот без оружия я тут сидел уже четвёртый день, и это было не дело. Копьё из рейки с обожжённым концом годилось против рыбы. Гепа с волком ходили где-то тут, а теперь к ним прибавился ящер с гребнем, а про звук из леса я вообще молчу. В лес за едой с такой рейкой я не пойду. Дом из тента с открытой стороной от любого из них не спасёт.