Оружие, потом дом. Начинать с того, что проще и быстрее.

Проще всего дубина.

Я взял в руку короткую доску и покачал. Доска как доска, из обшивки чего-то: одна сторона у неё гладкая, другая шершавая. Длиной она была мне от локтя до кончиков пальцев и ещё с четвертью. Весила она всего ничего. Сама по себе такая доска бьёт больно, но без толку.

Тяжесть доске даёт камень. В ручье камней было как у дурака фантиков, и я выбрал плотный тёмный камень без трещин, который лёг в кулак. Одна сторона у него была плоская, и ею он садился на доску, как влитой.

Верёвку с круга я отвязал от обода. Вышло три метра тонкой синтетики, а такая не гниёт. Это была вся свободная верёвка на острове, и я заранее знал, что делю её на три дела, по метру на каждое: дубина и топор, а последний метр пойдёт на пращу. Метр отмерил от носа до вытянутой руки и перерезал обломком.

Я положил камень плоской стороной на торец доски и примотал крест-накрест, с оборотом вокруг доски после каждого креста. Каждый виток тянул до упора. Перед этим в ручье намочил веревку: мокрая синтетика после просушки у огня сядет и зажмёт сама. Сверху намотал полосу ткани, чтобы камень не ёрзал на витках. Концы верёвки связал двумя узлами подряд, и пальцы сделали это сами, пока голова вспоминала, как эти узлы называются.

Пробовать было не на чем, кроме бревна, которое лежало у площадки с первого дня. Я встал и, размахнувшись, ударил.

Бревно отозвалось глухо, а камень остался на месте. Доска гудела в руке.

Ударил ещё пять раз, с разных сторон. Камень не шелохнулся. Ладно, Кром, дубина у тебя есть.

Положил её сохнуть у костра, у самого кольца, ткань к огню. Чебу проводил её глазами.

С ветки над скатом в это время спустился Моргун.

Он спускался хвостом вперёд, вцепившись в кору, и был в этом похож на кота, который не умеет слезать с дерева, но очень хочет. Внизу он отряхнулся и посмотрел на меня, потом на остатки верёвки. Он боком пошел к ним.

Я не вмешивался. Интересно было, что он сделает.

Дошёл он до верёвки и, взяв конец в обе лапы, потянул на себя. Верёвка поехала.

Чебу повернул голову.

Я увидел это сбоку: большие глаза у него прикрылись, а две маленькие точки рядом с ними открылись и уставились на Моргуна. И Моргун замер. Так и стоял на задних с верёвкой в лапах, с приоткрытой пастью, и не моргал ни одним из четырёх.

Я протянул руку и вынул у него из лап верёвку. Он не возразил, да и вообще, кажется, не заметил.

Чебу отвернулся. Моргун моргнул и посмотрел на пустые лапы, потом на меня, и в глазах у него было такое недоумение, что мне стало его жалко. Он отошёл и сел.

— Не понял, да? — спросил я его. — Вот и я не понял. Но мне нравится.

Он посидел и подумал, а потом пошёл к ткани.

Чебу повернул голову. Моргун замер с тканью в лапах.

Я забрал ткань.

Так мы и работали дальше. Я делал топор, а Моргуны по очереди лезли к моим вещам, и Чебу их морозил, пока я забирал своё обратно. Они не понимали, что с ними происходит. Отойдя недалеко, они каждый раз сидели и думали. Потом лезли снова и выглядели так, как будто это случилось с ними впервые. Память у Моргунов была, по моим подсчётам, минуты на две.

Топор, дело другое.

Камень под топор я искал дольше, чем под дубину. Нужен был продолговатый, вдвое длиннее первого, и чтобы у него уже была одна тонкая сторона. Нашёл такой в воде у корня. Камень был тёмно-серый и тяжёлый, как топору и надо.

Я собирался его расколоть об плоский камень у площадки, тот самый, на котором раньше сушились спички. Камень был ровный, в полстола, и один его край торчал над галькой: это мне и было нужно. Я взял голыш и ударил его об этот край, острой стороной вниз.

Отлетела крошка. Голыш остался целым.

Ударил ещё, и на этот раз крошка отлетела с ноготь. Третий удар вообще ничего не дал, зато отдал в кисть так, что я помотал рукой.

Ну да. У людей это заняло пару тысяч лет, а я хотел за минуту.

Дело было в наклоне. Я бил прямо, а бить надо было вскользь, по краю, чтобы откалывалась пластина, а не крошка. Я переложил голыш и, поймав край под углом, я снял соскоб с бока.

Отлетела тонкая пластина с одним острым краем. Она упала на гальку и зазвенела.

Я поднял её и провёл острым краем по доске. Край взял, неглубоко, но взял.

Пластина была тонкая, на один удар. Мне нужен был кусок потолще, чтобы острый край держал удар. Я бил ещё раз десять, и из десяти сколов один вышел такой, как надо: в полкирпича, толщиной в палец у обуха и в ноль у кромки. Остальные девять лежали вокруг меня веером, и руки у меня были в ссадинах от этого веера, потому что острые края у сколов не только там, где мне нужно.

Кромку я дошлифовал. Насыпал на плоский камень мокрого песка из ручья и возил по нему сколом, как мама когда-то возила утюгом по простыне, вперёд и назад, по одному месту. Песок скрипел. Через сотню движений кромка перестала цеплять за кожу и начала её резать, а это мне и было нужно.

Теперь рукоять.

Вторую доску я расколол с торца обломком, как раскалывал рейку под острогу: вставил обломок в волокно и бил по нему камнем, пока доска не разошлась на две трети длины. В этот расщеп вошёл скол, острой стороной наружу, обухом внутрь. Я загнал его поглубже, пока доска не обжала его с двух сторон. Второй метр верёвки я намочил и обмотал им доску над камнем и под камнем, чтобы расщеп не разошёлся дальше. Поверх верёвки намотал ткань.

Получилось что-то среднее между топором из учебника истории и клюшкой. Я поднял его и посмотрел на свет. Клюшка.

— Это топор, — сказал я Чебу. — Запомни, как выглядит.

Чебу посмотрел и ничего не запомнил, потому что сзади к ткани подбирался Моргун.

И вот тут я заметил.

Чебу поворачивал голову не сразу. Первыми у него прижимались уши, за ушами начинали закрываться большие глаза, и когда они наполовину закрывались, открывались маленькие. Тогда Моргун и замирал. От ушей до Моргуна проходила секунда, может, полторы.

Моргун протянул лапу к ткани. У Чебу прижались уши.

— Пли, — сказал я.

Маленькие глаза открылись. Моргун замер.

Совпало. Сидя с топором на коленях, я смотрел на застывшего Моргуна и на Чебу, который его держал, и думал: один раз могло и совпасть.

Чебу отвернулся. Моргун оттаял, отошёл и сел. Через минуту его сменил второй, которому, видимо, рассказали, что там лежит ткань, а может, и не рассказали: у них беда с памятью.

Второй протянул лапу. Уши у Чебу прижались.

— Пли.

Моргун замер.

Два раза, а это уже кое-что. Чебу моргнул большими глазами и посмотрел на меня, как будто спрашивал, что это я тут командую.

А почему, собственно, нет?

Если у зверя есть команда, его можно научить. Собак при мне учили, и я даже участвовал. За команду собаке дают кусок. У меня кусков не было: рыбу съели, а ящер ещё не проверен. Личинки я берёг на зрение.

Тут ко мне и подошли Женя с Димой.

— Инна сказала, готов, — Женя держал в руках крышку от контейнера, и на ней лежал кусок мяса на два укуса. Снаружи он был серый, а на разрезе белый, значит, дошёл. — Я, как и договаривались, при вас. При тебе.

— Садись.

Сев на гальку, он посмотрел на кусок, потом на солнце, и откусил. Жевал долго. Дима сидел рядом и тоже жевал, только воздух.

— Курица, — выговорил Женя и проглотил. — Жёсткая курица без соли. Я думал, будет хуже.

— Ещё кусок?

— Весь.

Он съел весь. Я глянул на солнце: оно стояло над лесом, чуть выше деревьев, часа четыре. К полуночи восемь часов выйдут, и я их отсчитаю по луне, а утром Женя либо встанет, либо нет.

— Нормально? — спросил я.

— Нормально.

— Тогда к постелям. Если что-то не так, живот, голова, язык, сразу ко мне, не жди.

— Хорошо, — он поднялся и опять поправил очки. — Андрей, а это что?

— Топор.

Он с недоверием посмотрел на клюшку, но спорить не стал и пошёл к скату. Дима задержался.

— Можно, я посмотрю, как вы делаете?