— Нельзя. Ты с Женей, а он уже ушёл. Догоняй.

Он вздохнул и побежал догонять. Правило он помнил.

А я пошёл за лакомством.

На краю промоины, там, где галька кончалась и начиналась земля, рос куст. Я замечал его и раньше: он торчал из склона, на нём были мелкие ягоды, с горошину, а цвет у них был тёмно-красный. Пробовать их я не собирался: ягоды с чужого куста идут в список после рыбы с ракушками и уж точно после всего, что ходит.

Чебу обогнал меня и, встав на задние лапы, подтянул ветку. Ел он прямо с куста, одну за другой, и не морщился.

Вот оно. Зверь, который родился на этом острове, знает лучше меня, что здесь съедобно. Ему можно всё, что он найдет сам. Людям эти ягоды до пробы нельзя, и Диме я это скажу первым делом, пока он не увидел, как их ест Чебу.

Я нарвал горсть в карман. Ягоды были плотные, так что карман не промочат.

Чебу шёл за мной, не отставая.

Дальше пошло, как по учебнику.

Моргун полез к ткани. У Чебу прижались уши.

— Пли.

Моргун замер. Чебу отвернулся, и я на ладони протянул ему ягоду. Он взял её губами, не зубами, и съел.

Повторил ещё раз, от Моргуна до ягоды, всё по тому же кругу.

Потом ещё, и на пятый раз мне показалось, что уши у Чебу прижимаются уже на само слово. На шестой я был в этом уверен.

Карман за это время наполовину опустел, а Моргуны втроем сидели на гальке и смотрели на нас с таким видом, как будто им не досталось.

Топор тем временем сох у огня, и я его проверил. Встав над бревном, я примерился и ударил обухом вперёд, как бьют по колышку.

Камень сидел. Второй раз я ударил кромкой: камень провернулся в расщепе и встал поперёк.

Ну, Кром, кто тебе говорил, что первый блин выходит топором.

Я размотал обмотку, не выбрасывая ни витка, и посадил камень обратно, в этот раз подложив под обух сложенный вчетверо кусок ткани, чтобы камню было во что упереться. Витки легли туже, с перехлёстом, а последний я продел под предыдущие и затянул так, что побелели пальцы.

Я снова ударил кромкой по бревну, вполсилы. Камень сидел. Приложился со всей силы, и он всё равно сидел.

Тогда я взял из кольца ветку толщиной в запястье и, положив на бревно, рубанул. Три удара, и ветка легла двумя кусками.

Топор у меня был.

Я сел на гальку с топором на коленях и посмотрел на Чебу. Он сидел рядом и ждал ягоду, хотя Моргуна не было. Значит, можно пробовать.

Я взял его на руки, и он не стал сопротивляться. На сгибе локтя он лёг на спину, лапы кверху, и глядел снизу вверх всеми четырьмя.

— Вон Моргуны, — я кивнул на троих на гальке. — Пли их.

Чебу повернул голову.

Уши у него прижались, а за ними большие глаза сменились маленькими. Трое на гальке замерли разом, как по команде, один с поднятой лапой.

— Есть, — сказал я. — Дай пять.

Я подставил ладонь. Чебу посмотрел на неё, потом на меня и положил на ладонь ту самую лапу, которая утром была в шине.

Я дал ему ягоду. Он съел и снова положил лапу на ладонь. Видимо, решил, что лапа и есть команда.

— Нет, брат, — сказал я. — Лапа отдельно, Моргуны отдельно. Разберёмся.

Проверить бы это на ком-нибудь чужом, кто сам напрашивается. Эта мысль пришла мне в голову, и я не стал её гнать, но и записывать в список пока не стал. Закрепим, а там посмотрим, на ком это сработает.

Оставался третий метр верёвки и остаток ткани.

Пращу я делал в детстве, в деревне у бабки, и за неё мне доставалось. Сложив ткань вдвое, в три пальца шириной, я продел в оба конца верёвку, разрезанную пополам, и завязал.

Один конец надел петлёй на запястье, другой оставил свободным: его при броске отпускаешь. У ручья набрал в миску гладких камней, чтобы входили в кисет.

Первые камни летели в заслон и в кусты. На десятом ствол над лагерем получил по коре, и я услышал, как стукнуло. Бросал я шагов на десять, не дальше, и то в дерево. До волка так не добросить, зато можно отогнать.

Запястье к этому времени у меня было в синяке: петля била по нему на каждом броске. Ладони были чёрные от камня и в ссадинах, а спина после шлифовки на плоском камне не разгибалась. Я посмотрел на всё это и остался доволен. Последний раз так было, когда загорелась спичечная пыль.

Солнце ушло за лес. Леонида в лагере ещё не было, и я стал думать, куда всё это деть.

К скату нести было нельзя. Под скатом спит Леонид, и топор у его изголовья мне не нужен. Прятать у себя под боком или под настилом тоже не годилось: он увидит, и разговор у ямы повторится, только уже про топор.

Дубину, топор и пращу я завернул в остаток ткани. Миску с камнями оставил на площадке, камни у ручья никого не удивят. У края площадки, где галька лежала толстым слоем, я разгрёб её руками по локоть, положил свёрток и засыпал. Сверху положил плоский голыш с белой полосой, чтобы утром найти своё место.

Зубочистку я оставил у ската, где она стояла всегда. Пустой угол заметнее полного.

Чебу смотрел, как я засыпаю свёрток, и косился на карман.

Леонид пришёл с ручья в сумерках, когда Инна уже сняла ящера с огня и положила на поднос.

Пришёл он спокойный. Это первое, что я увидел: шёл он ровно, держа руки свободно, и плечо у него под синяком двигалось как здоровое. На нас он не смотрел, только на поднос.

Ящер лежал целый, без единого откушенного куска, если не считать того, что ушло Жене. Леонид это увидел, и лицо у него дрогнуло, то ли в усмешке, то ли наоборот.

Подойдя, он взял ящера за заднюю ногу и просто оторвал её, с хрустом, как ножку у варёной курицы. Сел с ней между настилом дяди и дверью, на своё место на лопухах, и стал есть.

Никто ему слова не сказал. Я тоже.

Съев всю ногу и обсосав кости, он сложил их аккуратно рядом с собой на лопух. Потом повернулся на бок и заснул. Я слушал, как он дышит. Дышал он ровно и глубоко и во сне не ворочался.

Выходило, что ящер проверен на нём второй раз за день, и на Жене первый, но по правилу до утра его больше никто не ел. Ольга с Димой смотрели на поднос, и я понимал их обоих: у меня у самого подводило живот. Я накрыл поднос крышкой от контейнера и отодвинул к скату.

Перед самой темнотой я расписал караул, вслух, чтобы слышали все.

— Сменяемся вчетвером: первым дежурю я, за мной Инна и Женя, а Ольга последняя. Ольга, вы сидите, ходить вам не надо, если что, свистите и всех будите. Свисток переходит тому, кто дежурит, из рук в руки, вместе со сменой.

— А я? — спросил Дима.

— А ты спишь.

— Я могу не спать. Я вчера почти не спал.

— Вот поэтому и спишь, — я сел перед ним на корточки. — Тебе сколько?

— Восемь, — он подумал. — Почти.

— Ну вот. Пока спи и расти, а в карауле нам нужны большие.

Посмотрев на Леонида на лопухах, он понял, кто у нас большой, и больше не спорил.

— Леонид не дежурит, — добавил я, и объяснять ничего не стал. Все и так поняли.

Лагерь по-хорошему надо было охранять круглые сутки, днём тоже. Днём мы расходимся: кто на берег, кто к ручью, и в лагере остаются дядя на настиле и Ольга с мальчиком. Пока Ольга никуда не ходит, она и есть дневной караул, со свистком и с огнём. На сегодня меня это устраивало. На будущее я записал: караул днём, когда Ольга встанет на ноги.

Женя сел рядом со мной у огня, когда я проверял, как сохнет топор.

— А завтра что? — спросил он. — Я к тому, что лучше распределиться заранее. Я учитель, я без плана плохо работаю.

— Я дальше делаю оружие: нормальное копьё из доски и щит с палубного настила, их там штук десять качается. Вы с Инной копаете яму под еду.

— Яму?

— В тени, под большим деревом у промоины, и копать по пояс, а лучше глубже, чтобы еда в ней лежала до вечера и не протухла.

— Холодильник, — обрадовался Женя.

— Погреб. Холодильника не будет, — я положил топор к огню другим боком. — Я сам поначалу думал: чем глубже, тем холоднее. Это дома так. Здесь на метре земля тёплая, как воздух, и на двух будет такая же. Холод в яме даёт тень, сырой песок на дне и мокрая тряпка сверху: пока тряпка сохнет, она тянет тепло из ямы. Градуса три-четыре выиграем, может, пять. На день хватит. На два уже нет.