— Сначала вода, а с этим разберёмся позже, — сказал я вслух.

Голос чужой: выше моего и без хрипотцы. Прекрасно.

Я встал. Ноги держали. Уже что-то.

Солнце ещё не дошло до зенита, значит, светлого времени часов семь. Во рту после морской воды было сухо и солоно, язык цеплялся за нёбо. Вода нужна сегодня, и ночевать где-то тоже надо. Но людей искать в первую очередь: одному тут и воды не натаскать, и огонь всю ночь не посторожить, а вдвоём это уже отряд.

Если кто-то выплыл вместе со мной, он наверняка тоже сидит где-то на этом берегу и пойдёт на голос. Значит, голос надо подать.

Кричать я умею. Долгий «о-о-эй» на низкой ноте, три раза с паузами, и после каждого слушать дольше, чем кричишь: найденный обычно еле-еле хрипит, особенно если искали долго.

Я набрал воздуха в чужие лёгкие, и вошло его меньше, чем я привык. Крикнул я всё равно как положено:

— О-о-эй!

Подождал и крикнул ещё дважды: к лесу и вдоль берега. Шумела вода, шуршал лес.

А после третьего крика из этого леса что-то отозвалось.

Издалека шёл низкий звук с подъёмом в конце, секунды на три, и в мою сторону не двигался. По загривку снова прошёл холодок, но в этот раз я унял его быстрее.

За все годы по лесам я такого крика не слышал: у птиц нет такой глубины, а из зверей так не кричит ни один мне знакомый.

Я подождал, не повторится ли. Не повторилось.

Крупная птица, каких я не знаю? Зверь на гоне? На юге хватает и того и другого. А может, кто-то из пострадавших выплыл раньше меня и орёт дурным голосом, потому что видит песок вместо леса. Этот вариант мне нравился больше всех, только вот голос был не человеческий.

Из одежды на мне были одни мокрые белые шорты до колена, зато с карманами. Обуви не было, и это хуже всего: без воды в лесу протянешь три дня, а без ботинок до воды не дойдёшь.

В правом кармане лежал картон, сложенный вчетверо и размокший до хлебного мякиша. Разворачивал я его на колене, как сапёр, и половина текста всё равно осталась на пальцах. Уцелел золотой узор по краю и «имеем честь», а строчкой ниже хвост имени: «-ей». Пригласительное, и не к соседу по даче.

Андрей, значит. Ну надо же, повезло попасть в тёзку. Я ведь тоже Андрей. Андрей Кром. Хотя в отряде меня иначе как по фамилии и не звали. Других документов у парня не было, а звать себя как-то надо, хотя бы про себя.

В левом кармане было пусто.

Зато на левой руке было не пусто. Пока я лез в карман, на предплечье, с внутренней стороны, попалось на глаза пятно, и я поднял руку к лицу.

Пятно было чёрное, без блеска, как уголь, и сантиметров десять величиной: от локтя до середины предплечья. Родинки такими не бывают. На татуировку тоже не тянуло: краска под кожей лежит ровно, у этого же кожа была стянута, как на ране, которая давно затянулась. Только раны там не было, и крови тоже. Я потрогал. На ощупь оно было бугристым и плотным и чуть холоднее остальной руки.

От пятна в стороны уходили лучи, тоже чёрные, тонкие, штук семь, неровные, как трещины на стекле от камня. Самый длинный шёл к запястью и кончался на три пальца выше косточки. Я его запомнил: с чем непонятным имеешь дело, то и меряй.

На клеймо похоже, если бы его ставили без огня: жжёной кожи тут не было: ни красноты вокруг, ни сморщенной корочки.

Болеть оно не болело и не чесалось. Значит, в список оно идёт после воды, ночлега и людей. Там и разберёмся.

От точки выхода уходить было нельзя. Того, кто сидит на месте, находят за день, а того, кто пошёл искать спасателей сам, находят через неделю, и не всегда живым.

Это правило я сам вбивал новичкам. У меня и грамота есть, «Лучший спасатель страны», за сто сорок три найденных. А теперь лучший спасатель страны сам стал потеряшкой. Парадокс.

Но деваться некуда. Будем работать с тем, что имеем.

Поэтому я прошёл вдоль воды в обе стороны, докуда видно. На песке никто не лежал, в воде между обломками никто не плавал, это я проверил первым делом, до всякого барахла. Судна на горизонте тоже не было, только мусор на воде.

Линию прилива я нашёл по полосе сухого мусора: всё, что вытащу выше неё, ночью не смоет. Зашёл в воду по пояс и начал таскать. Принцип простой: что могу унести, беру — применение найдётся. А мне нужна была тара для воды, плюс на мелководье могло оказаться много полезного.

Первым мне попался кусок белой обшивки с трафаретом «DECK 7», и с ним всё встало на место: пригласительное, шорты, хлам на воде. Лайнер. Семь палуб или больше, а на такой посудине плывёт тысячи две народу. И где они все?

Куда делась посудина размером с квартал, я не понимал, и это был не последний вопрос на сегодня.

Вернулся в воду и взял самое важное: три пластиковые бутылки без крышек и канистру литров на пять. Морскую воду вылил, тару оставил: без неё воду от ручья носить придётся во рту.

Вынес это на сухой песок, выше полосы мусора, и пошёл назад к воде. Дальше таскал всё необходимое до чего мог дотянуться. Таскать оказалось тяжелее, чем положено.

К третьему заходу я стоял по колено в воде и дышал ртом, как после марш-броска, хотя марш-броска тут было тридцать шагов туда и тридцать обратно. Парень с животом, видимо, дальше буфета не ходил. Ладно. Какое тело выдали, в таком и работаем.

На полдороге оглянулся на кучу, по привычке проверить, что оставил за спиной. И замер.

На кромке леса, там, где песок переходил в корни, сидели четверо.

Размером с крупную кошку, и сидели они столбиком на задних лапах, сложив передние на груди. Морды острые, с розовым носом, уши круглые и голые, как у крысы, и такой же голый хвост у каждого лежал на песке кольцом.

Опоссумы какие-то. Больше всего их напоминали.

Шерсть короткая, серо-зелёная: на опушке такого зверя не заметишь, пока сам не шевельнётся. А глаз у каждого было четыре. Два больших и тёмных смотрели почти вперёд, и над ними сидела ещё пара поменьше, второй строчкой. Зверя с двумя парами глаз я до этого дня не встречал.

Моргали они часто, все четверо всеми четырьмя и не в лад. От этого у меня стало рябить в глазах.

Я замер, они замерли. Постояли: я на полдороге к воде, они с лапками на груди. За это время я успел их осмотреть.

Точно не хищники. Те не сидят столбиком, сложив лапки на груди, и не разглядывает тебя, хлопая всеми четырьмя. Эта четверка были любопытные: убегать никто не собирался, нападать тоже.

Вот это странность номер один. Раз они меня не боятся, значит, или людей тут в глаза не видели, или видели и ничего плохого от них не ждали.

Странность номер два была хуже. Я их не знал. Просто не знал, что за вид.

Царапало это сильно, и я закрыл вопрос самым простым способом. Юг, скорее всего. Далёкий юг, тропики, где я ни разу не был и где водится всё что угодно.

Надо бы их как-то назвать, чтобы ориентироваться на этом берегу. Ну тут и думать долго не надо. Назвать за глаза и за то, как они ими хлопают. Моргуны.

Пока я их рассматривал, один из четверых успел дойти до моей кучи. Шёл он, видимо, всё это время, мелким шагом, а я смотрел ему в глаза и не смотрел на ноги. Теперь он стоял над канистрой и, взяв её за ручку обеими лапами и зацепив хвостом за горловину, тянул по песку к лесу. Канистра была ему по плечо и ехала боком. Второй шёл следом, без спешки, чтобы помочь.

Пустую бутылку я бы им ещё простил. Канистра — это два дня воды, и таскать её от ручья в ладошках я не собирался.

— Э, — сказал я и пошёл на них. — Это моё. Поставь.

Он не поставил. Тянул, упираясь задними лапами, и канистра ехала. Я топнул и прибавил шагу. Звери вздрогнули и замерли.

Я надвигался, а они вдруг издали лёгкий хлопок и…. стали камнями, все четверо разом, у меня на глазах. Как по щелчку.

Только что двое стояли над канистрой, а двое сидели на опушке. Теперь на тех же местах лежали четыре серых круглых камня, каждый размером со зверька. Канистра лежала на боку рядом с одним из них, ручкой к лесу.

Я остановился в трёх шагах. Что за чертовщина? Куда меня занесло?