Потом я взял рейку с ведёрком и сказал Диме:

— Пошли, сначала к гнилухе, а потом за рыбой.

До гнилухи по промоине было пять минут, если не задерживаться, и Дима не задерживался: шёл впереди и показывал мне дорогу, которую я проходил уже не раз. Я не спорил, пусть ведёт.

Гнилуха лежала там же, поперёк промоины, и выглядела хуже прежнего, кору я с неё снимал кусками, и теперь ствол был наполовину голый. Синяя жаба сидела на своём конце ствола и смотрела на нас.

— Не смотри на неё, — велел себе Дима вслух.

— Это кто кому говорит?

— Вы говорили, что не надо. Вот я и не смотрю.

Он и правда не смотрел, хоть и через силу: голова у него была повёрнута к лесу, а глаза всё равно съезжали на синее. Я отдал ему пакет и сказал:

— Держи раскрытым.

Кора снималась обломком с хрустом, и под ней было то, за чем мы пришли, только не столько, сколько я ждал. Вчера я насчитал тут ещё на целый пакет, а теперь выходило меньше одного. Белые личинки сидели в трухе по одной, по две, мельче прежних, и каждую приходилось искать. Я выбирал их до последней, сгребая труху, и думал, что теперь они у меня идут только на зрение и тратить их зря я больше не имею права.

— Это все? — спросил Дима, заглядывая в пакет.

— Все, больше тут нет.

Он посмотрел на голый ствол, на пустую труху под ним, и я увидел, что до него дошло.

— А где ещё?

— Не знаю, будем искать. А пакет пока завяжи.

Он завязал пакет двойным узлом и отдал мне, а я сунул его за пояс, к обломку. Жаба проводила нас глазами и ни разу не моргнула.

От гнилухи мы спустились к ручью, и я пошёл к корню у того места, где мы набирали воду.

Толстый вымытый корень торчал из берега над самой водой, и под ним была тень. Позавчера в этой тени стояла плоская рыба длиной в две мои ладони, носом против течения, и ничем не шевелила, кроме хвоста. Сейчас её видно не было, но я знал, где искать, и Дима, когда я ткнул рейкой в воду, присел на корточки и шёпотом сказал:

— Там.

Я начал с остроги.

Я расщепил рейку обломком с торца на три части, сантиметров на двадцать в глубину, вставил в расщеп щепку поперёк, чтобы зубья разошлись, и заострил каждый. Обжечь было негде, потому что огонь остался в лагере, и я решил, что первую рыбу возьму сырыми зубьями, а обожгу потом, у костра, когда будет что варить. Острога на три зуба вышла кривая, зато своя.

— Как вилка, — сказал Дима.

— Как вилка, — согласился я. — Только для рыбы.

Я встал над корнем, выбрал момент, когда тень под ним стала рыбой, и ударил.

Я промахнулся: острога воткнулась в гальку на ладонь левее, рыба ушла вниз по течению, и под корнем осталась одна тень.

Дело было в воде. Я всё равно ударил туда, где видел рыбу, хотя знал, что так нельзя. Палка в воде кажется сломанной, и рыба под водой стоит ниже, чем её видишь. Мне это было известно ещё с речки в детстве, а потом забылось, потому что я ловил только удочкой, а удочке всё равно.

— Ушла, — доложил Дима.

— Никуда не денется, вернётся.

Мы сели ждать. Дима не выдержал первым.

— А откуда вы знаете, что она вернётся?

— Я её тут уже видел, это её место, — ответил я. — Уходить ей отсюда некуда.

Минут через десять она вернулась под корень, и я ударил ещё раз, взяв ниже. Я опять промахнулся, но уже рядом: зуб прошёл по хвосту, рыба дёрнулась и ушла.

— Это уже второй раз, — сказал Дима.

— Я тоже считаю.

Пока мы ждали её в третий раз, Дима спросил:

— А если её загнать?

— Куда?

— В угол, чтобы ей некуда было уйти.

Угла у ручья не было. Ручей тут был мелкий, по колено, а гальки на дне и под ногами было сколько хочешь. Я посмотрел на корень, на течение выше и ниже него и сказал Диме:

— Угол мы ей сделаем сами, запрудой.

Ниже корня мы перегородили ручей камнями, кладя крупные в основание, а мелкие сверху, и оставили воде щели, иначе она перелилась бы через верх и всё размыла. Выше корня сделали то же самое. Между двумя запрудами осталось метра два воды с корнем посередине, и ручей шёл через наши камни, как шёл, только шумел громче.

Дима носил гальку в горстях, по нескольку камней за раз, и ни разу не уронил.

Рыба вернулась, когда мы сидели на берегу мокрые по пояс и ждали. Встала под корень, и камни ей не помешали.

— Заходи в воду выше корня, — сказал я Диме. — Бей ногами и гони её ко мне.

Он залез в воду выше корня и топал там, как будто ему разрешили прыгать по лужам. Рыба пошла от него вниз, упёрлась в нижние камни, пошла обратно, и тут я попробовал взять её ведёрком.

Ведёрко вошло в воду с плеском, рыба прошла под краем, и я вытащил полведра воды с галькой на дне.

— Ушла, — сказал Дима.

— Вижу, сейчас ещё раз попробую.

Она не ушла: уйти ей было некуда, и она металась между камнями. Я бросил ведёрко, взял острогу и встал поближе над рыбой. Вода тут была ясная, и рыбу я видел целиком. Я взял ниже, чем видел, и ударил.

Острога прошла сквозь рыбу и упёрлась в дно.

Я вытащил её на гальку. Сверху она была серая, снизу белая, а глаза сидели по разные стороны головы. Она била хвостом по камням, пока я прижимал её ногой и выдёргивал зубья.

— Одна, — сказал Дима.

— Одна, — согласился я.

Рыба была такая же, как та, что я видел позавчера, и если таких тут водилось много, то вопрос с едой на сегодня закрывался.

Дальше я учил Диму.

Учить его было легко: он не спорил и не торопился. Первый раз он ударил мимо, туда, где видел.

— Ниже, — сказал я.

Второй удар прошёл мимо, но ближе. Третий задел хвост, рыба дёрнулась и ушла под корень, и Дима посмотрел на меня так, будто это я её спугнул.

— Резче, — сказал я. — Бей сразу до дна, со всего плеча.

На четвёртый раз он попал и замер по колено в воде с острогой в руках, не веря себе.

— Две, — доложил он, когда вытащил.

Руки у него дрожали, и он этого не замечал.

Рыба шла в запруду. Я не понимал, откуда в мелком ручье столько рыбы, но она приходила по одной, каждые несколько минут, вставала под корень, и мы брали её по очереди. Я промахивался через раз, Дима через два, и при этом он считал вслух, не сбиваясь.

— Пять, — сказал Дима.

— Шесть, твоя, — сказал я.

— Семь, эта ваша.

На седьмой я остановился. Выходило по одной на каждого из семерых, а зверю хвосты, и для начала этого хватало: не стоит выгребать место до дна в первый же день, как я сделал с гнилухой.

— Всё, — сказал я. — На сегодня хватит.

— Так ещё же идёт.

— Пусть идёт, завтра снова придём.

Запруду мы разобрали наполовину, ниже корня, чтобы ручей шёл свободно и чтобы рыбе было куда уходить и откуда возвращаться. Верхнюю оставили: камни лежали ровно, разбирать их и снова класть завтра было бы глупо.

Семь рыб я нёс в ведёрке с водой, чтобы не протухли на солнце, и Дима шёл рядом и нёс острогу, остриём вперёд, как Женя копьё.

— Их варить? — спросил он.

— Варить, жарить нам не на чем.

— Прямо сейчас?

Я прикинул. Кимы вернутся часа через два голодные и с грузом, Ольга сидит голодная с утра, а Леонид будет просить есть, хотя ему нельзя. Кастрюля у нас одна, это ведёрко, и воду мы держим в нём же.

— Сейчас, — решил я. — Как раз к их возвращению сварится.

Дима кивнул и дальше шёл молча.

Ещё у воды я решил, что пробовать буду сам, когда сварится. Если с рыбой так же, как с личинками, то варёная безопаснее сырой во много раз, и восемь часов на неё, может быть, и не нужны. Только «может быть» в таком деле мне мало, и сколько ей нужно, я посмотрю, когда она будет в ведре.

Ольга встретила нас со свистком у рта и опустила его, когда увидела ведёрко.

— Мы рыбу поймали, семь штук, — с порога сказал ей Дима. — Две из них мои.

— Две твои, — повторила она и посмотрела на меня. — Он в воду лазил?

— По колено. Не переживайте я всё время был рядом.

— Ясно, — она сказала это так, что было ясно: вечером она его ещё осмотрит сама, с головы до пяток.