Вот это был правильный вопрос, и ответ на него у меня был один: решать вместе. Нас стало семеро, не считая Чебу. С сегодняшнего дня каждому найдётся дело, и для этого все должны знать то, что знаю я.
— Садитесь все, — сказал я. — Леонида не будим, ему сейчас сон полезнее нас. Будет совет.
Ольга так и сидела на двери с Димой под боком, Женя сел на гальку напротив меня, а Инна осталась у Леонида и повернулась к нам вполоборота, не убирая пальцев с его шеи. Я положил рейку на колени и начал с того, что понял за эти дни сам, пока некому было рассказывать.
— Остров не такой, как дома. Здесь всё другое: трава, деревья, даже земля под ногами. Звери все до одного такие, каких я не видел, а я видел много. Поэтому исходить будем из того, что здесь возможно то, чего дома не бывает. Почему так, не спрашивайте, я и сам не знаю.
— Это как? — спросила Инна.
— Сейчас дойду, а для начала расскажу, кто здесь живёт.
Начал я с Моргунов. Все четверо сидели на ветке над скатом, каждый размером с кошку и с четырьмя глазами. С перепугу они каменели с хлопком, и от настоящего камня их было не отличить, а когда хотели, раздувались шаром и смеялись. От прутика в руках Димы они каменели по одному, и Дима при этих словах выпрямился.
Про Гепу я сказал, что это хищник ростом с гепарда, с шестью глазами, которые смотрят вперёд. Меня он однажды загнал на ствол и ушёл, когда из леса ответили.
— Кто ответил? — Женя подался вперёд.
— Не знаю, не видел. Оно отвечает на крик «о-о-эй», и каждый раз ближе, чем в прошлый. Поэтому так никто не кричит, нигде, даже в шутку. Слово запомнили?
— Запомнили, — сказала Ольга за всех.
Дальше я рассказал про волка. У него было два глаза и вытянутая морда, и он ходил за людьми. От огня он держался в трёх шагах и за две ночи никого не тронул. Ящерица с гребнем жила у ручья. Синяя жаба сидела у гнилухи у ручья, и её нельзя было трогать и есть, а смотреть на неё лучше издалека, потому что таких синих жаб в природе не бывает. Чебу был тут же, под полотенцем, с лапой в шине, и ел только варёное.
— А растения, — вспомнил я. — Лист у лопуха руками не порвать, поэтому на нём и проехал Леонид. Для крыши я его ещё не пробовал. Есть гнилуха, где личинки, и плод, который Леонид надкусил, вот и всё.
— Это всё? — спросила Инна так, будто ждала продолжения списка.
— Всё, что я успел увидеть, а остров большой.
Женя смотрел на свои руки и, кажется, раскладывал всё это про себя по полочкам. Ольга смотрела на Диму, а тот сидел спокойно: для него это всё было уже старое.
— Теперь еда, — сказал я. — Есть что попало нельзя.
— Почему? — спросил Женя сразу. — А если на вид съедобное? Тот плод пахнет сладко.
— Пахнет сладко, — согласился я. — А где после него Леонид, вы видели. У нас дома я знаю, что ядовито, а что нет, потому что мне это рассказали на учениях. Здесь никто не рассказал. В любой ягоде может быть то, от чего крутит всю ночь, как Леонида, и то, чего вовсе не видно, мелкие твари, которые у вас потом в животе поселятся. Дома их выводят таблетками, а таблеток у нас нет.
На словах про таблетки Инна кивнула со знанием дела.
— Поэтому правило, — я поднял руку, чтобы Дима не опередил. — Ничего в рот, пока я не съел и не прошло восемь часов. Это правило для всех. Дима, скажи.
— Ничего в рот, пока дядя Андрей не съел и пока не пройдёт восемь часов, — отчеканил Дима.
— А вы? — спросила Инна. — Вы пробуете первым, и что?
— И смотрю, что будет.
Вот тут и было то, ради чего я сел с ними в круг. Можно было и не говорить. Но если бы я промолчал, а кто-то из них наелся личинок у костра, пока меня нет, он бы потом ночью увидел такое, от чего сам побежал бы в лес.
— Личинки, которые вы ночью ели варёными, — сказал я Кимам, — в сыром виде дают зрение. Днём резкость вблизи, через два часа после еды, примерно на полчаса. Ночью то же самое, только даёт видеть в темноте: пять минут на одну личинку. Если съедать по одной с промежутками, то можно увеличивать продолжительность. Горстями на ночь не пробовал. Так я и видел вчера в лесу. Женя, ты это видел.
Женя сказал:
— Я думал, это от усталости.
— Нет, усталость тут ни при чём.
Все молчали. Дима ещё утром решил, что я всё умею, и смотрел на меня без удивления, а остальные смотрели иначе.
Инна заговорила первой и сразу о цифрах.
— Сколько штук вы съели и через сколько подействовало? Сколько оно держит?
— Шесть сырых вечером, по одной через пять минут. Через два часа пришло и держалось полчаса. Днём шесть сразу дали полчаса резкости вблизи. Варёные не дали ничего ни разу, ни днём, ни ночью.
— Значит, варка убирает, — сказала Инна себе под нос.
— Да, варка убирает этот эффект, — согласился я и тут же понял, что впервые сказал это как правило. Два дня я на это смотрел и ждал, что ошибаюсь, а теперь ждать перестал.
— А с другой едой так бывает? — спросил Женя. — С рыбой, с плодами?
— Не знаю, проверены пока одни личинки. Остальное будем проверять по правилу.
Ольга молчала всё это время, и я ждал, когда она спросит про Диму. Она спросила по-своему:
— Дима их тоже ел, варёные.
— Ел, мы все их ели, и зверь тоже. Варёные ничего не дают, в том-то и беда. Поэтому слушайте дальше.
Это я решил ещё ночью, сидя у Леонида, и теперь сказал вслух:
— Личинок больше не едим, ни варёных, ни сырых, даже с голоду. Они нужны, чтобы видеть ночью, когда это понадобится, а понадобится это скорее, чем нам хочется. Водятся они, насколько я знаю, только в гнилухе, и там осталось на пакет. Еду надо искать другую.
— Какую? — спросила Ольга.
— Сегодня выясним, я надеюсь на рыбу.
Женя кивнул, глядя в гальку. Инна убрала пальцы с шеи Леонида, и это значило, что пульс её устроил.
Дальше были дела, я раздал их быстро, пока все сидели и слушали.
— Инна, Женя, вы идёте на старый берег: от ручья направо, полчаса ходу до ствола, у которого стоит шезлонг. Там в воде качается всё, что я не донёс за три дня, доски, что-то белое из буфета, может, и новое прибило.
Несёте сюда всё, что поднимете, а шезлонг в первую очередь, на нём можно лежать. Берите всё, на чём можно спать или в чём держать воду, и любую тряпку тоже. И смотрите под ноги: на лопухах у того берега сидят гусеницы, их не трогать.
— Мы их не ели, — сказал Женя.
— И не ешьте.
— Я поняла, — Инна встала. — Что ещё?
— Женя идёшь ещё и для охраны.
Женя посмотрел на меня так, как будто я предложил ему сдать экзамен, к которому он не готовился.
Я протянул ему Зубочистку, с которой сам ходил ночью в лес.
— Держи обеими руками, — показал я. — Остриё вниз и вперёд, над головой не поднимай и не размахивай. Если дойдёт до дела, бей снизу вверх и всем весом.
Он взял копьё.
— Андрей, — он подбирал слова, и слова у него были, как всегда, правильные. — Скажу честно: я всего лишь учитель русского языка и драться не умею.
— Придётся им стать, — ответил я. — От русского языка монстры не сбегут.
Инна фыркнула. Женя перехватил рейку поудобнее, и я заметил, что он перехватил правильно: с первого показа запомнил.
— Ольга, — сказал я. — Вы остаётесь с дядей и с Леонидом. Свисток у вас. Свистнете, и я здесь: от ручья сто шагов, услышу. Дима будет со мной, у воды, мы идём ловить рыбу.
Дима от этих слов не подпрыгнул, но мне показалось, что ему пришлось сдержаться.
Чебу зашевелился под полотенцем, и Дима, не вставая, дал ему попить из ладони. Зверь высунул морду и полакал, а потом спрятался обратно. На ветке четверо Моргунов проводили ладонь Димы глазами и моргнули вразнобой.
Кимы ушли по промоине вниз, к ручью, чтобы оттуда повернуть направо по берегу. Инна шла первой, а Женя нёс копьё остриём вперёд и ни разу не поднял его выше пояса. Я смотрел им вслед, пока они не скрылись внизу за стволами, и прикидывал, что через полчаса они будут у шезлонга, где три дня назад я стоял один с дядей на настиле.
