Рейки выдержат, если убрать лишнее. Ветки с листьями, уложенные на скат от солнца, я скинул на гальку: без верёвки они продавят тент на лица. Развязал оба узла, на высоком стволе и на том, что у земли, и тент осел на рейках, как палатка без центрального кола. Провис, но стоял. Под ним осталось место, чтобы лежать, а сидеть там этой ночью было некому.

Чебу на подушке в изголовье не проснулся. Дышал он ровно, значит, обойдется без меня, а шину я отодвинул от края тента, чтобы не зацепило, когда осядет.

Второй тент, тот, что стоял заслоном у костра, я снял с реек и свернул. Заслон нужен огню, которого до утра не будет: останутся угли под золой, и ветер им не страшен. Женщине в мокром на ночном берегу тент нужнее.

Шорты дяди на рейке заслона я переложил на рейку ската. Пусть сохнут.

Нож для масла я сунул в карман, а обломок взял в одну руку и бутылку с остатком кипячёной зажал под другой мышкой.

Из кольца веток, сохнувших у костра, я выбрал те, что лежали к жару ближе прочих и за день просохли насквозь. Набралось с охапку. Две я сразу расщепил обломком с конца на лучины в палец толщиной, на длину ладони, и стянул верёвкой пониже расщепа. Остальные связал в вязанку и закинул за спину. Сколько идти до мамы, я не знал, а такого факела хватало минут на пятнадцать.

Ещё я взял из кольца ветку потолще, сырую, и сунул её концом в угли рядом с первым факелом, чтобы нести с собой головнёй. Сырая тлеет до утра, и от неё загорится любой следующий пучок, если первые два догорят в дороге.

На месте можно было развести огонь если что. Осматривать человека в темноте нельзя, а от того костра я рассчитывал запалить факел на обратную дорогу.

Факел вышел не бог весть какой, но на ночном берегу мне годился и такой, а зверю, если он там есть, его должно хватить, чтобы держаться подальше.

Напоследок отсыпал в пакет горсть сырых личинок из тех, что отложил на утреннюю проверку, и завязал его узлом. Рабочее правило «сырое даст взгляд» у меня пока держалось на одном случае: в первую ночь эффект пришёл неизвестно когда и продержался минут пять.

Есть их по дороге я не собирался. Но на экстренный случай воспользоваться можно. Если факелы прогорят и головня погаснет, проверка случится раньше срока и в поле, как у нас в отряде обычно и выходило.

Моргуны так и сидели камнями над костром. При мальчике они не ожили ни разу, и это я тоже запомнил, а объяснять пока не брался.

— За старшего, — сказал я ветке. — Кто чужой подойдёт, стучите.

Камни не ответили. На большее я и не рассчитывал.

Дима сидел у ямы, держа руки над углями, как я сказал. Я подошёл и присел перед ним, чтобы быть с ним одного роста.

— Пойдёшь за мной. Держись за шорты сзади и не отпускай, что бы ни случилось. Если я остановлюсь, ты стоишь. Если я сяду, ты тоже садишься. Договорились?

— Да, — выдохнул он.

— Хорошо. Дай руку.

Он взял меня за шорты сзади, крепко, в кулак. Я поднял факел повыше и шагнул из света в темноту, к ручью.

Галька зашуршала под моими ногами, а потом, тише, под его.

У ручья я остановился и дал ему напиться из горсти, пока сам смотрел, куда идти.

Старый лагерь был направо, вдоль берега, туда я ходил и знал там каждый след от настила. Дима показал налево, куда я ещё не ходил: там галька тянулась от ручья в темноту, а что за ней, я не видел даже днём, потому что днём у меня были дела поважнее.

Факел освещал круг в несколько шагов, и за кругом ничего не было. Море я слышал слева и чуть впереди, и это был мой единственный ориентир, кроме мальчика.

— Вдоль воды? — переспросил я.

— Вдоль воды, — подтвердил он. — Там песок потом.

Пошли. Я держал факел перед собой и вниз, так, чтобы свет падал под ноги: горизонт тут всё равно было не разглядеть, а камни были.

Галька скоро кончилась, через несколько сотен шагов, и под обмотками пошёл песок. Я взял ближе к воде, где он был мокрый и плотный, и ноги в него не проваливались.

Минут через десять из-за туч вышла луна, почти полная, и берег стал виден до самой кромки леса. Пена на мокром песке белела, и тени от нас с Димой легли чёткие, как днём.

Факел стал не нужен. Я сунул его горящим концом в мокрый песок у воды, подержал, пока он не перестал шипеть, и пристроил к вязанке на обратную дорогу. Головня тлела у меня в другой руке, и этого хватало на всякий случай. Шагать без факела стало веселее, и свободной рукой я теперь мог при случае подхватить мальчишку.

Дима шёл за мной молча и держался за шорты. Молчание я не люблю: по молчащему ребёнку не понять, идёт он или уже засыпает на ходу. Так что я спросил, не оборачиваясь:

— Как вы на камни попали? Расскажи.

— Нас вынесло, — он подумал. — Вчера. Днём ещё. На такой штуке большой. Мама за неё держалась, а я за маму.

— На той, которая сейчас у мамы на ноге? — уточнил я.

— Да.

Ясно. Их прибило к камням на той же доске, что потом её и придавила, и этому я даже не удивился.

— Кто ещё был с вами? — спросил я. — Дядя какой-нибудь, тётя?

— Никого, — он помолчал. — Мы одни были. В воде ещё люди плавали, далеко, а потом их не стало.

Это я пропустил мимо ушей, на время: сейчас у меня был один человек на камнях, и до него ещё идти.

— Молодец, что дошёл, — сказал я ему. — Я бы в твои годы заблудился на первом же повороте.

— Тут нет поворотов, — он сказал это серьёзно. — Тут вода, и всё.

Правда. Крыть было нечем.

Шагов через двести он начал отставать. Я чувствовал это по шортам: рука то тянула назад, то отпускала. Я остановился и присел.

— Залезай, — я хлопнул себя по плечу. — На спину.

— Я могу идти, — буркнул он.

— Можешь. Но я быстрее. Залезай, это приказ.

Он залез. Весил он, как рюкзак с водой на три дня похода, и первые шагов пятьдесят я этого не замечал. Потом заметил. Тело же не моё.

Дыхание у моего тела сбивалось от любой ноши, я это знал ещё по охапке дров, а тут ноша ещё и ёрзала. Плечо, в которое вчера дважды била доска, отозвалось, как только я первый раз поправил Диму на спине: стрельнуло до локтя и затихло. Я перехватил Диму ниже, под колени, и стрелять стало реже.

Шёл я с передышками. На каждой я, воткнув факел в песок и сняв Диму, садился рядом на корточки и дышал, считая до тридцати. Он сидел молча и смотрел на огонь.

Я отметил что на не небе много туч и решил сразу, чтобы потом не думать на ходу: обратно пойду с водой по правую руку и песком под ногами, а ручей в темноте слышно за сотню шагов. На костёр рассчитывать нельзя: Дима на него вышел, пока он горел, а угли под золой с берега не видны.

Пока план такой. На случай если луна все-таки захочет нас покинуть.

Я снова взвалил Диму на спину и зашагал.

Берег шёл без изгибов. Море я по привычке держал в голове справа, как на старом берегу, и поправился: слева, Кром. Вода шумела глухо, без прибоя, как шумит в тихую ночь, а песок под ногами не менялся. Я считал передышки: три, четыре. На пятой Дима со спины сказал мне в ухо:

— Вон там.

Впереди, на границе света от луны, песок кончался, и из него горбом выходили тёмные камни с мокрым низом. Берег поворачивал, обходя их.

Я снял его со спины и поставил на песок.

И тогда из темноты впереди, из-за камней, женский голос позвал:

— Дима?

— Здесь он, — ответил я за него в темноту. — Живой, дошёл. Сейчас мы к вам подойдём, вы только не дёргайтесь.

Дима уже рванул вперёд, и я поймал его за плечо.

— За мной, — я придержал его. — По камням в темноте не бегают, если ещё нужны ноги.

Камни были мокрые и в чём-то скользком, и шёл я по ним, как по льду у подъезда, пробуя каждый ногой и только потом перенося вес. Факел я снова зажёг и держал низко. За вторым валуном море подходило к самым камням, и там, между двумя глыбами в мой рост, лежала она.

Она лежала на гальке на правом боку, лицом к нам, и лицо было над водой: волна не мешала ей дышать. Карман между валунами был засыпан камешками доверху, и в этот карман заходила волна: накрывала её до плеч и, постояв, уходила, оставляя воду у пояса. Потом приходила снова.