Ладно, парень. Теперь ты.

Обломок я перехватил кромкой вниз, как держат нож, когда бьют сверху. Ноги подобрал на развилку и упёрся спиной в ветку. Кора у дерева была гладкая, с мелкими валиками, и ладонь за них цеплялась хорошо, а вот когтям зацепиться было не за что: валик годился под ноготь, а коготь на нём не держался. Значит, лезть ему будет тяжело, и это была первая хорошая новость за последние десять минут.

Он полез.

Получалось у него плохо. Когти скребли по коре, и за каждый рывок он поднимался меньше чем на свою длину, а потом сползал. Задние лапы искали опору и не находили, а хвост без всякой пользы мотался внизу. Так лезет на забор толстая кошка, которую сняли с диеты.

На нижнюю развилку он всё-таки вышел. За четыре или пять рывков, я не считал. Он встал на развилке и прилип к стволу всем брюхом, а морда у него оказалась под моими ногами, достань рукой.

Он глядел вверх, а я смотрел ему в плечо, чтобы не встретиться с ним взглядом: прыгнул бы.

Он подобрал задние лапы и пошёл на следующий рывок.

Я ждал, пока морда поднимется. Она поднялась.

— Занято, — я ударил пяткой.

Удар пришёлся в нос, снизу вверх, всем весом, какой у этого парня был. Нос у него оказался мягкий, а весу в парне, спасибо животу, хватало. Гепа взвизгнул, и когти сорвались, так что он завис на развилке на одних передних лапах. Подтянуться у него не вышло, и он съехал по стволу до самого песка, оставив на коре четыре белые полосы.

Внизу он устоял и мотнул головой, и из носа у него закапало.

Ого. А парень-то бьёт.

Я удивился. Пятка гудела, зато удар вышел такой, какой у меня в прежнем теле получался только после разбега, и я этого от парня не ждал. Лазает парень, оказывается, не хуже меня в двадцать лет, но дышит после этого так, что хоть вызывай скорую. Чем он занимался до меня, я бы с удовольствием спросил у дяди, если бы дядя мог отвечать. Запомним.

Радовался я недолго. Гепа постоял, глядя вверх, и пошёл на ствол снова, быстрее первого раза. Во второй раз он уже знал, куда ставить лапы, и к нижней развилке вышел за три рывка.

Считаем. Удар он получил и запомнил, так что в третий раз морду под пятку не подставит, а пойдёт сбоку или рывком через развилку. Обломок против такой пасти годится один раз, и то если повезёт. Ничего другого у меня не было. Оставался крик, тот самый, на который утром ответил лес.

Дядя как назло заворочался и, издав протяжный стон, что-то пробормотал сквозь сон. Гепа тут же переключил всё внимание на него.

После того рёва я больше не кричал и не собирался, чтобы не приманить к себе того, кто бродил в глубине леса. Но сейчас, ситуация изменилась. Дядю Гепе нельзя было отдавать.

Я набрал воздуха, сколько в этого парня влезало, и крикнул ему в морду по-отрядному, во всю силу:

— О-о-эй!

Гепа дёрнулся и прижал уши.

И лес ответил сразу.

Звук был тот же, что и утром: шёл низко и тянулся секунды три, под конец поднимаясь. Только утром он шёл издалека, а сейчас я бы не поручился, что до него полкилометра. Он шёл с той стороны, откуда Гепа пришёл днём.

Гепа на стволе замер. Уши у него легли совсем, и он, поджав хвост, прыгнул с развилки на песок, на все четыре. Приземлился и, развернувшись на месте, быстрым ходом ушёл в лес, прочь от звука, не оглядываясь. Синего зверька на песке он даже не взял.

Я сидел и дышал, адреналин начал спадать. Обломок в руке стал скользким от пота, и я всё ещё не верил, что зверь ушёл. Пятка гудела. Но получилось. На то и был расчет. Такой звук точно гоняет всё зверье в округе. Явно хозяин леса его издает.

А вот сложить два и два было нетрудно. Утром три крика, и ответ пришёл на третий. Сейчас один, и ответ пришёл тут же. Два раза подряд случайностью уже не назовёшь. Оно отзывается на мой отрядный клич, и во второй раз голос у него был заметно ближе.

Идёт ли оно на голос или просто бродит, мне пока проверять не хотелось, но рано или поздно придётся выяснить.

Решил так. Клича на этом берегу больше не будет, ни при каком раскладе, чтобы зря не привлекать внимания. И отсюда сегодня уходим: место я выдал дважды, причём во второй раз с точным адресом.

Посмотрел на кучу. Камней там не было. Четыре серых камня, которые лежали у контейнера, пока я дрался, исчезли, и когда они успели ожить и уйти, я не видел. Смотались.

Умные. Я бы тоже был прытким, будь у меня четыре глаза.

Синий зверёк лежал на песке, где его бросили. Бок ходил, значит, живой.

Я убрал обломок за пояс и полез вниз.

Вниз я сошёл вдвое быстрее, чем лез наверх, и с нижней развилки прыгнул на песок, не дожидаясь, пока найду, куда ставить ногу. Приземлился на обе, пятка отозвалась. Обломок вытащил из-за пояса сразу и на лес оглянулся два раза: там было пусто и тихо.

К зверьку я подошёл не вплотную. Встал там, где встал бы перед чужой собакой на цепи, и смотрел только на две вещи: на пасть и на бок. Пасть он держал закрытой. Бок ходил теперь часто, а лапы лежали неподвижно.

Брать его в руки я не стал. Зверь, который подпускает человека, в лесу настораживает первым. У нас в районе лиса раз вышла к избе и дала себя гладить, а потом всей деревне кололи уколы.

Этот и при Гепе не рванул, и сейчас лежал носом в песок. Что у него в слюне, никто мне не скажет, а если он тяпнет, то до ближайшей больницы отсюда плыть неизвестно сколько. Незнакомого зверя голой рукой не трогают.

Зато его можно было съесть.

Первая мысль была про мясо: оно само пришло на берег, и бегать за ним не надо. Зверёк был мелкий, с суслика, так что мяса в нём на один раз, но всё-таки мясо. Я прикинул, сколько там вкусного, и живот у этого парня отозвался раньше, чем я закончил прикидывать.

Тут же прикинул дальше. Убью сейчас, а дальше что. Готовить не на чем, потому что огня нет, хранить негде: в такую жару к утру он протухнет. Сырое мясо незнакомого зверя есть только в крайнем случае. Самом крайнем. Выходило, что убитый он мне не нужен. Нужен живой, сидящий где-нибудь в сторонке и ждущий, пока я найду огонь.

Живой запас надо держать живым. А этот запас лежал с висящей лапой и дышал так, что до утра я бы за него не поручился. Значит, помогаем, и, если разобраться, то себе же.

Способ нашёлся, когда я перестал думать про зубы и подумал про полотенце. Накрыть голову и работать через ткань: так у нас снимали с деревьев чужих котов, а на выездах брали кусачих собак, и зверь под тканью ничего не видит и никого не достаёт. Укуса при этом не будет, а лапы я лечить умею.

Полотенце лежало у настила, где я его бросил, когда лез на дерево. Я сходил за ним, по дороге заглянул под листья: дядя дышал: верхний лист ходил вверх-вниз. Хорошо.

Подошёл сбоку, не торопясь. Накинул полотенце на голову и на грудь одним движением и прижал края к песку. Зверёк не рванулся. Под тканью он затих, как попугай, которому накрыли клетку.

Дальше по порядку, от хвоста. Задняя часть оказалась целой: лапы под пальцами лежали ровно и не хрустели, а короткий пушистый хвост, который он поджал, был цел.

Спину я трогал осторожно, и на нажим зверёк не дёрнулся. Крови я нигде не нашёл. Шерсть у него оказалась мягкая и гуще, чем у любой кошки, а синяя она была целиком, до самой кожи, даже подшёрсток.

Передняя левая лапа висела. Я взял её через ткань у плеча и повёл пальцами вниз. Выше того места, где у собаки запястье, лапа гнулась там, где гнуться не должна, и зверёк под полотенцем пискнул, коротко. Вывих это или перелом, через шерсть не скажешь. А ниже этого места шерсть была стёрта до кожи кольцом вокруг всей лапы и кожа под ней была рассечена.

Кольцо было ровное.

Я посмотрел на него ещё раз, с другой стороны. Шерсть снята полосой одной ширины, по кругу. Так снимает только верёвка или ремешок, если его затянуть и долго тянуть. Зубы такого не оставляют. Гепа мог порвать лапу или сломать, а выстричь по кругу он не мог при всём желании.

Висел он на чём-то или его держали за лапу? Может, был петля, которая потом слетела.