Теперь вода. У меня с собой было две бутылки в контейнере и канистра, и первая вода пошла, как положено, пострадавшему. Рукав рубашки я достал из узла и, намочив из бутылки, выдавил дяде в угол рта несколько капель, следя за горлом. Горло дёрнулось: проглотил. Я выдавил ещё и ещё, с паузами.
Чебу поить рукавом было бы глупо: он не человек, он сам умеет. Я налил воды в ладонь, поднёс под край полотенца и подождал. Под тканью шевельнулось, и в ладонь ткнулся холодный мокрый нос, как у собаки. Потом язык. Лакал он быстро, и две ладони воды ушли одна за другой.
На третьей я приподнял край полотенца, чтобы посмотреть, кого пою. Из-под ткани на меня глянул тёмный круглый глаз, а над ним торчало огромное ухо, выше самой головы. На просвет ухо было розовое, и дёргать за такое я бы не стал. Второе ухо лежало, прижатое полотенцем. Морда у него была короткая и тупая, как у плюшевой игрушки с полки в детском магазине, и на еду он сейчас походил меньше всего.
Я опустил край обратно. Про еду мы с ним поговорим, когда будет огонь, а до огня он больной, и точка.
Отпил из той же бутылки, немного, и остановился: напьюсь у ручья, когда пойду наполнять.
Над головой затрещало.
Я задрал голову. На нижних ветках левого ствола сидели столбиками четверо Моргунов, сложив лапы на груди, и смотрели вниз. Пришли. По дороге я не видел ни одного, а здесь сидели все четверо. Либо другие.
Ходят следом, по веткам, где я их не вижу. Днём я решил, что следы у ручья принадлежат им, и вот они тут: дорогу они знали и без меня.
Смотрели они не на меня. Все шестнадцать глаз смотрели на подушку, где под полотенцем лежал Чебу, и моргали они при этом медленнее обычного.
— Это не вам, — предупредил я. — Этот больной. Итак чуть не съели.
Они моргнули, по очереди.
Гнать я их не стал. Сигнализация сегодня сработала один раз, и мне это помогло: не заверещи они днём, Гепа настиг бы меня прямо в дагере, и как бы оно повернулось в темноте, я думать не хотел. Пусть сидят и смотрят. Если ночью из леса кто-то пойдёт, эти услышат первыми и хлопнут, как днём, а этот хлопок я уже знаю или опять начнут кричать.
Дядю проверил ещё раз, по всей форме. Пульс на шее под челюстью был редкий и ровный: за десять ударов я не насчитал ни одного сбоя. Дышал он сам, и лоб был прохладный. Когда я приподнял веко, зрачок на свет сжался. Всё осталось как было. В себя не приходил, и за дорогу, где его трясло на каждом камне, ни разу не застонал.
Это мне по-прежнему не нравилось, но сделать с этим я ничего не мог.
Взял канистру и пустую бутылку и пошёл к воде. Напился сам, долго и с перерывами, а потом наполнил всё, что было, и притащил обратно. С полной канистрой в руке я шёл от воды к укрытию дольше, чем от него к воде.
Теперь огонь.
Солнце садилось, и до темноты оставалось меньше часа, а ночь без огня на чужом берегу бывает очень длинной, это я знал по выездам. Спички искать было негде. Лука у меня не было: верёвка целиком ушла на навес, и снимать её с тента ради лука я не стал. Оставались ладони.
Сухую ветку я нашёл у промоины и, отломив кусок, положил на землю. Конец рейки обстругал обломком, насколько получилось, и вышло что-то вроде толстого карандаша. Карандаш я вставил в ветку и, взяв его ладонями с боков, стал крутить, прижимая вниз, пока не задымит.
Крутил я полчаса. Ладони покраснели за первые пять минут, а к концу я перестал чувствовать, что держу. Ветка была сырая, как здесь, похоже, всё, и под рейкой темнело, но не дымило. На третий заход я остановился и посмотрел на ладони: кожа на них блестела, и на правой у большого пальца совсем сошла.
Не сегодня. Сухого дерева тут нет, а сырое я могу крутить до утра, и будет то же самое.
Огонь и дым я поставил в список первым пунктом, выше воды, потому что вода уже была. Дым теперь был единственным способом позвать: крик я себе запретил сегодня днём, на дереве, и запретил насовсем. Выжившие, если они есть, дым увидят, а из леса на дым, насколько я знаю, никто не отвечает.
Солнце опустилось на верхушки деревьев, и живот этого парня подал голос.
Говорил он с утра, но сейчас перешёл на крик. Днём, на старом берегу, я ему твёрдо обещал еду завтра, и он с этим вроде бы согласился. Сейчас он передумал, и я, если честно, тоже.
Я пересчитал. Проба по методичке до первой крошки занимает час с небольшим, и час у меня до темноты был. А после крошки положено ждать до утра и ничего не есть, и это ожидание я мог провести во сне, не теряя ни минуты. Если начать утром, ждать придётся весь день, а сегодня ночь проходит бесплатно.
Недалеко от навеса, через промоину, лежал старый ствол толщиной мне по пояс, и кора на нём отставала пластами, как древняя краска в подъезде. Такой ствол трухлявый насквозь и под ногой развалится в труху. А вот заглянуть под кору стоило: в мёртвом дереве обычно кто-нибудь живёт.
Взял пакет и обломок, пошёл к нему.
Я его пнул, и звук вышел глухой: внутри одна труха. Кромкой обломка отвалил пласт коры, и под ним, в ходах, сидели личинки. Личинки были белые и толстые, каждая короче моего мизинца, и у каждой бурая головка. Ходы были выедены в самой древесине, и крошево в них было той же трухой, что и дерево.
Вот это уже разговор.
Ствол я назвал гнилухой, не особенно задумываясь: он гнил, и этого было достаточно. А насчёт личинок я задумался, и крепко.
Такие нам показывали на курсах. Не такие же, те жили в сосновых пнях, но очень похожие, и инструктор говорил, что по белку это говядина, только живая. Группа тогда поморщилась, но съела.
Проверять еду положено по методичке, которую я знал наизусть. Первое: что это ест. Личинка сидит в мёртвом дереве и ест мёртвое дерево, значит, в кишках у неё ничего, кроме этого дерева, и быть не может. Это хорошо. Хуже, когда зверь копается в падали или в стоячей воде: оттуда глисты, а лечить их мне было нечем.
Второе: запах. Я поднёс одну к носу, и пахла она древесиной, слабо.
— Так, смотри, — сказал я ей тихо, потому что вслух правила держатся лучше. — Горчишь, отдаёшь миндалём или аммиаком, и ты летишь обратно в ствол, а я иду мыть руки. Не горчишь, живёшь дальше. Ненадолго.
Она на запах не горчила. Пахла деревом и больше ничем.
Третье я проговорил уже про себя, потому что это было не про неё, а про меня. Всё яркое в лесу не трогаем. Если в лесу что-то синее или полосатое, оно само говорит, что ядовитое, и спорить с этим не надо. Синий на подушке под навесом тоже под это правило подпадал, только шёл он по другой статье, по больничной, и есть его я пока не собирался. А эта была белая. Белому предупреждать нечем, значит, проверяем руками.
Вспорол её кромкой обломка вдоль, на ладони. Внутри лежала та же труха. Хорошо.
Дальше по шагам, и они длинные.
Кусочек я приложил к сгибу запястья, где кожа тонкая, и четверть часа просидел на стволе, глядя на ручей. Руку проверял чаще, чем нужно, и каждый раз видел одно и то же: ни красноты, ни зуда.
Живот всё это время высказывался. Я ему напомнил, как в прошлом году один умник из соседнего отряда сократил проверку до «понюхал и съел», и вертолёт за ним прилетал, экстренно. Живот сказал, что он не умник и ему можно. Я ответил, что в этом теле у нас не демократия, и голос в ней один, зато мой.
Потом к губе, на три минуты: личинка была холодная и влажная, и я ждал, что губу защиплет, а губа осталась обычной губой.
Следом на язык, не жуя, ещё на четверть часа. Тут выяснилось, что вкус у неё есть, и неплохой: отдавала она сырым орехом с молочной сладостью. Язык не немел, и горечи я не почувствовал. Зато слюна побежала так, что я еле удерживался, чтобы не проглотить пробу вместе с ней.
Разжевал и подержал во рту ещё столько же. Она была мягкая, и на зубах ничего не скрипело. Если честно, я ел и хуже.
Проглотил совсем маленький кусок, на один зуб, и сел на гнилуху ждать.
Дальше ночь: пью одну воду и слушаю живот. Если к утру тихо, съем нормальную порцию и прожду ещё восемь часов, и только тогда личинки из ствола войдут в меню на законных основаниях.
