Пятую я съел у толстого корня, о который споткнулся Женя, и в этот раз довёл счёт как положено.

Дальше шли молча, и я складывал в голове то, что у меня было по карте.

Берег у ручья я знал. Справа по берегу, если стоять спиной к морю, лежал мой старый лагерь с шезлонгом и кучей у ствола. Слева, в сорока минутах, были камни, где лежала Ольга. Лес начинался сразу за берегом и уходил вглубь, и сейчас мы шли в эту глубь, строго от моря, насколько я мог держать прямую между стволами.

А по словам Жени, Леонид лежал на поляне в сорока минутах такого хода, а от поляны до их берега, с лужей в камнях, было ещё минут двадцать.

Море с одной стороны и море с другой, а между ними час леса, может, чуть больше. Земля здесь была узкая, то ли коса, то ли мыс. Куда она тянется и где кончается, из леса было не видно, и гадать я не стал. Надо бы обойти по берегу, когда будет время и когда в лагере будет кому сидеть. Записал в список и закрыл: сейчас у меня было дело ближе.

Шестую я съел на следующих трёхстах и завязал пакет. Больше считать было нечего: всё, что я мог сделать для обратной дороги, теперь лежало у меня в животе. Третий факел Женя зажёг уже без моей команды, когда второй сел до верёвки.

Стемнело за минуту, как тут темнеет всегда, и серого света между стволами не осталось.

Ночью в лесу опаснее, чем днём, и я шёл впереди с копьём, пробуя каждый корень ногой до того, как на него встать. Факел за спиной освещал несколько стволов вокруг. Дальше была темнота, и в ней ничего не двигалось, пока я смотрел.

Выдохся я через полчаса, раньше, чем рассчитывал, и отдыхал на остановках: поднимал руку, Женя замирал, и мы вместе слушали лес. Слышно было только, как трещит у нас под ногами и капает где-то слева.

За эти остановки я успевал отдышаться, и мы шли дальше. Женя считал, что мы слушаем, а я считал, что мы оба правы.

Ещё минут через пятнадцать я перестал понимать, где прямо.

Стволы и корни были одинаковые со всех сторон, и свет факела скользил по ним, не давая мне зацепиться взглядом ни за один. Я остановился.

— Место узнаёшь?

Женя посмотрел вокруг.

— Нет, — ответил он честно. — Я засветло бежал. Под ноги смотрел.

— Тогда стоим, — решил я. — Факел опусти пониже. И замри.

— Зачем? — он оглянулся в темноту. — Она же там.

— Там, а где именно, мы не знаем. Кругами по такому лесу можно ходить до утра. Стой и слушай.

Кричать я не собирался. На крик здесь из леса отвечали, и второй раз ближе, чем в первый: проверять еще раз я не собирался.

Мы стояли. Первое время я слышал только нас: Женя дышал ртом, факел потрескивал у него в руке, слева капало. Я перестал это слушать и стал слушать то, что дальше.

Голос был справа и впереди, тихий и ровный, без пауз. Слов я не разбирал. Так могла говорить только Инна: сидеть над ним и говорить, раз он сам не отвечает.

— Слышишь? — шепнул я.

Женя повернул голову и долго не дышал.

— Это она, — выдохнул он. — Это Инна.

— Не кричи, — я придержал его за руку. — Идём на голос. Я впереди.

Мы пошли вправо, туда, откуда шёл голос. Через каждые двадцать шагов я останавливался, и мы снова слушали: когда я сбивался, голос уходил вбок, и я выправлял направление. Мы, выходит, сбились влево, и не так уж сильно.

Минут через десять стволы впереди расступились, и между ними посветлело: над поляной было открытое небо. Голос стал разборчивым. Женщина без перерыва повторяла одну и ту же фразу, ровно и без выражения.

— Инна! — не выдержал Женя.

Голос замолчал.

Мы вышли на поляну. Она не встала и не выпустила его голову. Посмотрела на Женю, потом на меня с копьём и вязанкой за спиной и заговорила первой со мной:

— Я уже думала, вы никогда не придёте… — прошептала она.

Инна просидела с его головой на коленях часа два.

— Мы здесь, — я скинул вязанку рядом с Женей и опустился на колени возле них. — Женя, факел сюда, над ним. Держи ровно. Сядет до верёвки — бери новый из вязанки и зажигай от старого.

Леонид лежал на спине, вытянувшись во всю длину, и длина была такая, что я на коленях рядом с ним выглядел, как маленький Дима рядом со мной. Он лежал босой, в шортах и в рубашке, разорванной на груди, раскинув руки, и плечи у него были шириной в дверной проём.

Первое, что я увидел, не трогая его, было дыхание: рубашка на груди ходила часто и мелко.

Пульс на шее под челюстью я нашёл сразу и, посчитав удары за десять секунд, умножил: частил он сильно за сто.

— Сто тридцать, — произнесла Инна сверху. — Я считала. Полчаса назад было сто сорок.

Я поднял на неё глаза. Она не отвела.

Считала она правильно, по тому же месту на шее, и цифру назвала сразу, не задумавшись. Кто она, я спрашивать не стал, отложив это на потом.

Кожа у него была холодная и мокрая: я проверил и на лбу, и под рубашкой на груди, и это ночью, в тепле, у здорового мужика. Я повернул ему голову и ощупал её всю, от затылка до темени.

Шишки и крови не нашёл, и ничего мягкого под пальцами нигде не было. Приподнял веки по очереди. Зрачки были одинаковые и реагировали на свет факела. Головой он не ударялся: не падал на голову и не получал по голове, так что причина была не в этом.

Если не голова, то что? Ответ был у него на лице. На подбородке засохло оранжевое пятно, и в углу рта было такое же. Я разжал ему зубы: между ними застряли волокна мякоти того же цвета.

— Он что-то ел, — сказал я Инне, не отрываясь от осмотра. — Перед тем как упасть. Вы видели, что?

— Нет, — она покачала головой. — Мы его нашли уже так.

Я огляделся. Рядом с его правой рукой, в траве, лежало то, что я искал. Это был круглый плод с яблоко, в гладкой кожуре тёмного лилового цвета, и Леонид откусил от него один раз, широко, в полкруга.

Под укусом открывалась яркая оранжевая мякоть, того же цвета, что пятно у него на подбородке, и я сразу связал одно с другим. От плода пахло сладко, даже оттуда, где я сидел.

В руки я его не стал брать.

Дерева, с которого мог упасть плод, над нами не было. Куста с такими плодами рядом тоже. Леонид принёс его откуда-то и, донеся до поляны, надкусил здесь один раз. Мякоти во рту у него было немного.

Обломком я отрезал кусок от ближнего листа лопуха, который рос у кустов, и, не прикасаясь к плоду, завернул его в этот лист. Свёрток я положил в угол пакета, подальше от личинок. Утром посмотрю при свете. Сейчас, в темноте, я на нём ничего нового не увижу.

— Он съел то, что нашёл, — я показал Инне глазами на пакет. — Этот плод. Откусить он успел один раз. Теперь слушайте, что можно и что нельзя. Промывать нельзя: он сам не глотает, захлебнётся. Поить нельзя, по той же причине, пока сам не глотнёт. Можно его греть и смотреть за ним всю ночь, каждые несколько минут. Здесь это нельзя: тут ни огня, ни воды. У меня костёр недалеко. Несём туда.

— Почти час пути, — напомнил Женя. — Я бежал сорок минут.

— Значит, пойдём часа полтора, — я повернул Леонида на бок. — Не страшно.

Не страшно, только вот с моей нынешней комплекцией это тот ещё марафон. Ничего. Зато похудею.

Ворочать его было всё равно что ворочать мокрый мешок с цементом. Инна помогла, не выпуская головы, и уложила её на согнутую руку, так, чтобы лицо было повёрнуто вниз. Если его начнёт рвать, он не захлебнётся. Она сделала это до того, как я сказал. Я снова посмотрел на неё и промолчал.

— Рюкзак, — я кивнул Жене. — Есть что-нибудь тёплое?

Инна сама дотянулась до рюкзака, на ощупь расстегнула его и вытащила синюю ветровку с капюшоном. Ею она накрыла Леонида от плеч до пояса. Ветровки хватило примерно на половину того, что следовало прикрыть.

Теперь на чём нести.

Я встал и посмотрел на поляну при факеле. Факел выхватил из темноты кусты у края поляны и два ствола рядом с ними, а у кустов лопухи. На лопухи я смотрел дольше, чем на остальное.

Их росло три, те же, что у моего старого берега. Такими листьями шириной в дверь я уже накрывал дядю, а стебель толщиной в руку один раз ломал всем весом, и он поддался.