— Молодцы, — сказал я им всё-таки вслух. Так я в отряде и новичков хвалил.
Канистру поставил в тень под ствол и сам отпил ещё, из бутылки, глотков десять. Потом занялся дядей.
Поить лежачего из бутылки нельзя: захлебнётся. Поят по капле, и для этого нужна тряпка. Из тряпок у меня было два полотенца, и оба мне ещё пригодятся целыми, а вот рубашка на нём была с рукавами, и правый рукав лежачему ни к чему.
Я оторвал рукав по шву и, намочив его из бутылки, отжал дяде в угол рта, по капле, глядя на кадык. Кадык прошёл вверх и вниз: глотает. Я отжал ещё раз, потом ещё, с паузами, чтобы не закашлялся.
Пока поил, смотрел на него вблизи. Наполовину седая борода у него была подстрижена коротко и недавно: значит, на лайнере был парикмахер, или дядя стригся сам перед отплытием.
Руки у него были сухие, с длинными пальцами, а на среднем пальце правой сидела мозоль, как от ручки или от карандаша. Такая бывает, если много писать. Кем он был на лайнере, по мозоли не скажешь, но палубу он точно не драил.
Так за пятнадцать минут, с паузами, в него ушло полбутылки. Пульс на шее оставался редким и ровным. Лицо на ощупь было уже не таким сухим.
— Живи, дядя, — я отжал рукав в последний раз. — Разберёмся потом, кто кого угробил.
Теперь остальное барахло, пока светло.
В воду я заходил пять раз и каждый раз выносил по две вещи: третью это тело за раз уже не вытягивало. После каждой ходки я садился на песок и сидел, пока дыхание не выравнивалось.
Заодно прислушивался к дыханию: утренняя вода в лёгких ещё могла дать о себе знать, но хрипа не было. Вещи я не разглядывал.
У каждой было дело, и я назначал его на ходу, пока нёс. На выездах так же: что нашёл, то и записал, а что это значит, разбирают на базе. Базы у меня пока не было, так что разбирать буду вечером, под навесом, если успею его поставить.
Две подушки от шезлонгов, в клеёнке, с поролоном внутри, который набрал воды и весил как песок. Высохнут, и на них можно спать уже сегодня. Одну сразу подсунул дяде под бок, другую положил сушиться на солнце.
Буфетный контейнер с крышкой на защёлках закрывался почти наглухо. На дне остались листья салата. Я их вытряхнул. Попадутся спички: лучшего места для них не придумаешь. А пока в него пойдёт всё мелкое, чтобы Моргуны не растащили.
Шезлонг из настоящего дерева, с медной табличкой, пережил крушение целиком. На дешёвых теплоходах таких не ставят, значит, публика на лайнере была при деньгах. Дяде лежанка: настил был жёсткий, а на шезлонге хоть и криво, но мягче. Или сам буду лежать, а его на подушки. Посмотрим.
Выходить его надо. Без второго человека на необитаемом берегу не выжить.
Ещё попались два плотных пакета из корабельного магазина, с эмблемой. Мелочь в них носить удобно, а накрыть ими можно то, что боится воды.
Столовых приборов набралась горсть, ложки и вилки вперемешку, и один тупой, как пятка, нож для масла. Приборы пошли в контейнер, и нож тоже: тупой нож лучше никакого.
Шесть реек длиной с меня пойдут на каркас навеса или на растяжки.
Синюю бейсболку со стёртым логотипом я надел сразу, и голову перестало печь.
Один резиновый шлёпанец оказался этому парню велик на два размера. Обуви у меня не было, а мне досталась половина пары. Очень остроумно. Всё равно взял: подошва всегда пригодится, хотя бы под нож, чтобы было на чём резать.
После пятой ходки я сел на рейки и посмотрел на то, что получилось.
Куча у стволов стала похожа на лагерь. Под стволами лежал настил с дядей, рядом стоял шезлонг с подушками, канистру я убрал в тень, а контейнер поставил у изголовья. Тент и рейки лежали отдельно: до вечера они были не нужны. Крыши и огня пока не было, но жильё уже угадывалось, если смотреть на него добрыми глазами.
И тут я первый раз за день подумал про еду.
Живот напомнил о себе сам. До этого ему было не до того, а теперь, когда вода в него попала, он сообразил, что одной водой сыт не будешь, и заурчал на весь лагерь.
Правило трёх я знаю наизусть: три дня без воды, три недели без еды. Воду я нашёл, а с едой можно потерпеть до завтра. Сегодня ещё ночлег, а на еду света уже не хватит. Тут с ней тоже будет целый аттракцион.
Здешнюю еду просто так в рот не возьмёшь. Что здесь едят, я не знаю, и каждая новая еда идёт по методичке, от запястья до языка, с ожиданием после каждого шага. На это нужен целый день. Урезать методичку из-за того, что урчит, я не собирался: урезанная методичка в моей практике всегда кончалась носилками скорой помощи.
Живот настаивал, что до утра не доживёт. Я напомнил ему, что бывало и хуже. Спорить он не стал, только обиженно буркнул напоследок. Ничего-ничего, поменьше будешь. Нам обоим только легче от этого будет.
Кандидатов на завтрак я приметил по дороге к ручью. Двоих гусениц размером с сардельку, на листьях лопухов и мелкие ракушки на камнях у воды, на границе песка и гальки. Обоих оставил на месте.
Ракушки у нас на курсах велели пробовать только варёными, так что они подождут огня, а две новые пробы за раз всё равно не делают; с чего начинать, я решу утром, на свежую голову и с полной канистрой.
Моргуны всё это время работали. Пока я делал пятую ходку, один из них добрался до контейнера, на котором лежала всякая мелочь. И когда я вышел из воды, он уже уходил к лесу, держа перед собой ложку, как знамя.
— Э, — я пошёл за ним. — Ложку оставь.
Он прибавил шагу, и я тоже. У первого ствола я его догнал и взял ложку за черенок. Он держал её обеими лапами, обвив дополнительно хвостом, и не отпускал, так что мы постояли секунду, потом он разжал лапы и отступил. Не окаменел: видимо, привык.
— Так дела не делаются, — объяснил я ему. — Ложка, допустим, не самое ценное, что у меня есть. Но если каждый из вас унесёт по ложке, я останусь без ложек, а их тут и так четыре. Договорились?
Он моргнул четырьмя глазами. Остальные трое сидели у кучи и смотрели на нас, и мне показалось, что они ждали, чем кончится. Кончилось ложкой в моей руке, и они, по-моему, остались довольны: расчёска затрещала коротко, один раз.
Вернувшись к контейнеру, я положил ложку к остальным, убрал внутрь и защёлкнул крышку. Сверху придавил её камнем с полосы прибоя.
Потом поставил контейнер к изголовью дяди, чтобы был под рукой, и выпрямился.
Моргуны замолчали, все четверо разом, и я обернулся.
Четыре острые морды смотрели в лес, в одну точку, и ни одна ведь не моргала. Потом они хлопнули, коротко и сухо, и на их месте остались лежать четыре камня.
Утром они стали камнями, когда я топнул и пошёл на них. Сейчас я сидел на рейках и никуда не шёл.
Значит, шёл кто-то другой. Они его почуяли.
Что именно, я не знал, но на этот случай есть правило: сначала найденный, потом ты. Человека без сознания на открытом настиле оставлять нельзя, его видно с опушки, как вывеску.
На этом слове я перестал думать.
Настил с дядей я оттащил за ближний толстый ствол, чтобы с опушки дерево закрывало его целиком. Сверху уложил обе подушки, одну на плечи, другую на ноги, клеёнкой вверх. Белое и полосатое всё равно торчало. Я огляделся, чем закрыть.
Рядом росло что-то вроде папоротника, только выше меня и с листьями шириной в дверь. Я назвал его лопухом ещё утром, когда смотрел на лес с воды, так лопухом он и остался. Стебель у лопуха был толщиной в руку, и я переломил его ближе к земле, навалившись всем весом.
Что-то вошло мне в палец и вышло. Я посмотрел: вдоль стебля, под листом, сидела колючка с цыганскую иглу. Из указательного шла кровь, не сильно.
Палец подождёт.
Два листа я уложил на подушки крест-накрест, третий на ноги. Отошёл на опушку и посмотрел оттуда. Из-за ствола виднелась только куча зелени, и ничего из-под неё не торчало. Сойдёт.
Дышать ему под листьями было чем: лист лежал на подушке, а подушка на плечах, и над лицом оставалась щель для воздуха. Главное, чтобы не очнулся сейчас и не полез из-под листьев с криком. Я на это надеялся, как на погоду. Хотя, в прошлый раз сил у него хватило только на пару слов.
