Начни он объяснять руками прямо здесь, весь лагерь через минуту знал бы про военного. А вчера я сам велел про него молчать.

Я взял иностранца за локоть и кивнул на скат.

— Пойдём туда, — сказал я. — Там покажешь.

Он понял по кивку и пошёл рядом, оглядываясь на лес.

Леонид уже шагал к нам, держа у ноги дубину. Валеру я нашёл у огня, рядом с Ритой, и махнул ему рукой. Он что-то сказал жене и пошёл следом, на ходу затягивая ремень.

За скатом было то самое место, где мы втроем говорили ночью. Голоса отсюда до огня не долетали, если не кричать.

Подобрав сухую палку, иностранец присел на корточки и ладонью разгладил землю.

— Рисовать будет, — пробормотал Леонид. — Давай, художник, рисуй.

Палкой он провёл через весь пятачок кривую черту и показал за наши спины, на ручей. Потом у черты нарисовал кружок с короткими чёрточками вниз.

— Дерево, где её держали, — Валера опустился рядом на корточки. — А это корни.

Иностранец кивнул, будто понял каждое слово, и повёл палкой от кружка вверх, к самому краю пятачка. Там он начертил острый угол.

Гора, значит.

Он ткнул в угол и, поставив на землю два пальца, зашагал ими от горы вниз, к дереву. У кружка пальцы постояли. Иностранец поднял руку и развёл пальцы в воздухе: никого.

— Вернулся, — сказал я. — Пришёл к дереву, а Тамары там нет.

Иностранец посмотрел на меня и снова зашагал пальцами, теперь вниз, вдоль черты. Шёл он медленно, пригнув голову, и свободной рукой водил перед собой над землёй.

— По следу пошёл, — Валера наклонился ниже. — Смотрит в землю, идёт по нашему следу, Андрей.

Посередине черты пальцы встали. Хлопнув ладонью по земле, иностранец показал себе на ноги и сделал вид, что вытаскивает из чего-то вязкого одну ногу за другой.

Вот откуда у него грязь до колен.

Где-то ниже дерева у ручья было топкое место. Мы вчера там шли, и топи я не помнил. Может, обошли её, не заметив, потому что вёл Валера и шёл по сухому? Или военный пошёл другой стороной ручья, где земля ниже? Спросить бы, да как спросишь.

Пальцы дошли до конца черты. Иностранец нарисовал поперёк волнистую линию, а рядом с ней вытянутую загогулину с острым носом.

— Море и шлюпка, — сказал Леонид. — Это я и без перевода понял.

Не вставая с корточек, иностранец выпрямил спину и изобразил, будто стоит и смотрит из-под руки. Замер он так надолго, что Леонид хмыкнул.

Потом пальцы развернулись и пошли обратно, вверх мимо кружка, к острому углу.

— Ушёл в гору, — сказал я.

Иностранец кивнул, ткнул палкой себе в грудь, а потом в след от своих пальцев на земле.

Всю ночь он шёл за ним поодаль, через топь и по темноте. Когда тот повернул в гору, он повернул к нам.

Я посмотрел на рисунок.

Военный пришёл к пустому дереву и сразу понял, что Тамару увели, потому что сама она с такой ногой далеко не уйдёт. Искать её вокруг он не стал. Он пошёл по следу и не сбился. Следов мы оставили много, а двое хромых с жердью их ещё и вдавили поглубже. У шлюпки он остановился и постоял.

Почему он повернул назад? Темнеть начало, и он не захотел идти в лес за чужими? Или понял по следам, сколько нас, и решил, что одному лучше не соваться? А может, ему больше и не надо было: он хотел знать, в какую сторону мы ушли, и узнал.

Последняя версия нравилась мне меньше всех. Похоже было, что она и есть верная.

Валера думал о том же.

— Я бы так же сделал, — сказал он, не поднимая глаз от земли. — Посмотреть, куда ушли и сколько их, а уж там решать. Он не дурак, Андрей. Ходит один, и ходит толково.

— Не дурак, — согласился я.

Значит, вчерашнее моё решение никуда не годилось. Выспался, называется, Кром. Я хотел ждать, пока Тамара встанет на ноги и пока я сам отосплюсь, а этот человек ждать не стал. Этой ночью он уже был у шлюпки.

— Вчера я сказал, что ждём, пока Тамара встанет, — напомнил я. — Это отменяется. Он за одну ночь дошёл до шлюпки и теперь знает, в какую сторону мы ушли. Дорогу сюда он найдёт так же, как нашёл шлюпку. Ждать, пока он пройдет этот путь, я не буду.

— Ну вот, — Леонид усмехнулся. — Я тебе вчера то же самое говорил, только ты меня уговорил ждать. Выходит, я был прав.

Иностранец переводил глаза с меня на Валеру. Он понял, что его поняли, и сел на землю, вытянув ноги. Только теперь стало видно, как он устал. Плечи у него были в мелких царапинах, а через всю лопатку шла одна длинная. Ночью он, похоже, лез прямо через кусты.

— Ему бы воды, — сказал Валера.

— И поесть, — кивнул я. — Рита найдёт.

Я посмотрел в сторону огня. Отсюда виден был только край ската и над ним дым.

— Про военного я сам сейчас всем расскажу, — сказал я.

— Филипп обрадуется, — сказал Валера.

— Пусть радуется, — я пожал плечами. — Хуже, если люди про военного узнают, когда он сам выйдет из кустов. Еще неизвестно один он тут или нет.

Иностранца я отвёл к огню и сдал Рите. Она посмотрела на его плечи и, поджав губы, молча сунула ему в руки бутылку с водой. Потом она полезла в холодос.

Пока он пил, я обошёл лагерь и поднял всех, кто ещё лежал.

Собрались у огня, как вчера ночью. Тамару с шезлонга никуда не двигали, а Святослав сидел на гальке у её ног. Филипп остался на своём настиле, но сел, и Кира подложила ему под спину свёрнутое одеяло. С другого боку от него устроилась Диана.

Я встал так, чтобы видеть всех.

— Вчера я сказал не всё, — начал я. — Сейчас расскажу, а вопросы потом.

Разговоры стихли. Дима подобрался поближе, прижимая к себе Чебу.

— Тамару мы нашли не просто в лесу, — сказал я. — Её держал мужик в пятнистой форме и в тяжёлых ботинках. Второй след у шлюпки, в ботинках, был его. Он приплыл с ней на шлюпке. Когда она от него ушла, он её догнал и привязал верёвкой к корню.

Кто-то охнул. Ольга оглянулась на Диму и положила руку ему на плечо.

— По утрам он уходит в гору, а к полудню возвращается, — продолжал я. — С Тамарой за все эти дни он ни разу не заговорил. Вчера он вернулся к дереву и пошёл по нашему следу до самого берега у шлюпки. Там он постоял и ушёл назад в гору. Иностранец шёл за ним всю ночь и видел это сам.

Иностранец, услышав, что о нём говорят, поднял голову от бутылки.

— Вчера я велел про него молчать, — сказал я. — Хотел сам на него посмотреть. Теперь он знает, в какую сторону мы ушли, и может прийти сюда. Поэтому говорю всем.

Никто не заговорил. Рита подложила в огонь сырую ветку и отдёрнула руку от пара.

Первым заговорил Филипп.

— Значит, так, — он сел прямее. — Первое. Ты знал вчера ночью и велел своим людям молчать. Второе. Этот человек мог прийти сюда ночью, пока весь лагерь спал и ничего не знал. Я правильно излагаю?

— Правильно, — сказал я.

— Не совсем, — сказал Святослав от шезлонга. — Молчать он велел и мне, и я бы на его месте велел то же. Ночью с таким известием всё равно ничего не сделаешь, только людей перебудишь.

— На судне за такое снимают с вахты, — отрезал Филипп. — А ты прятал угрозу от экипажа.

— Мы не на судне, и судна больше нет, — сказал я.

Филипп дёрнул щекой, но промолчал.

Зато заговорила Диана. Она даже не встала, только подалась вперёд, обхватив колени.

— Я знаю, почему он молчал, — сказала она громко, глядя мимо меня, на остальных. — Я одна, что ли, это вижу? Он всё решает сам и всем говорит, что так надо. Вы все ему верите, а он то в лес уходит, то молчит про то, что там нашёл. Сева мне говорил, что ему можно верить, а оказывается нельзя. Я всё сказала.

Сева у колпака побелел, потом покраснел.

— Я говорил, — пробормотал он, не поднимая глаз от воды. — И сейчас скажу то же самое. Только ты теперь не меня слушаешь.

Диана даже не повернула головы.

Кира с Зоей переглянулись. Открыв рот, Кира тут же его закрыла, а Зоя смотрела то на меня, то на Диану и молчала.

Отвечать Диане при всех было бесполезно. Всё, что я сейчас скажу, она повернёт против меня, а остальные будут смотреть, как мы препираемся. Она испугалась ещё больше, чем вчера, и я её пугать дальше не собирался.