— Ты мне указываешь?

— Я говорю, как есть.

Он повернулся ко мне всем телом, и я снова увидел, насколько он больше. Плечо, в которое вчера вцепился ящер, двигалось как здоровое: ушиб такой силы за ночь не проходит, а у него прошёл. Ещё одна странность в тот же список.

— Я видел твоё оружие, — сказал он. — Четыре штуки лежит у ската. Так что оно есть.

— Есть. И никто никуда с ним не пойдёт, пока мы не будем уверены в своих силах. В лагере двое лежачих и ребёнок. Хотите идти один, воля ваша: уходите, держать вас никто не станет.

Я сказал это ровно и руки держал опущенными. Сердце стучало в горле, но это было моё дело, не его.

Он молчал. Потом сплюнул в сторону.

— Я принимаю твои правила, парень. Потому что одному тут не выжить, я это понял. Принимаю. Но не все.

Он пошёл вниз мимо ската к ручью, как вчера.

Я спокойно смотрел ему в спину. Таких я уже видел: через день или через три он сдастся, потому что в темноте у ручья долго не просидишь голодным. Только от того, что он сдастся, своим он не станет, и чего ему для этого не хватает, я не знал.

— Дядя Андрей, можно руки? — спросил Дима.

— Можно. Пошли в лагерь.

Ольга ждала.

— Андрей, — начала она, пока я ещё садился на гальку возле двери, — что это за камни? Дима говорил, что-то под деревом. И ещё, — она посмотрела на мою левую руку, — что у вас с рукой?

Выходит, все видели и молчали, а я ходил и думал, что пятно моё личное дело.

— Камни светятся. Я к ним протянул руку, и они меня оттолкнули. Остальные берут спокойно. Что это, не знаю. А это, — я повернул предплечье к ней, — у меня с первого утра здесь. Что это, тоже не знаю.

— Больно?

— Нет.

— А вы врачу показывали, — она сбилась и замолчала. — Я глупость спрашиваю.

— Спрашиваете правильно. Врача нет. Поэтому ногу вашу я сейчас посмотрю сам, как умею. Давайте колено.

Колено выглядело лучше: отёк наполовину сошёл, и кожа вокруг разбитого места подсохла. Я согнул ей ногу. Она зашипела, но дала согнуть, а разогнула уже сама.

— Встать сможете? — спросил я.

— Если за что-то держаться.

— Держитесь за меня.

Она встала, опираясь на моё плечо, и простояла десять секунд, я считал. На одиннадцатой нога у неё подогнулась, и я посадил её обратно.

— Ходить рано. Стоять уже можно. Завтра постоите дольше.

— Дима слушался? — спросила она.

— Слушался. Всё, как договорились.

Я достал свисток из кармана и отдал ей. Она вернула его мне на рассвете, а днём он нужен был ей больше, чем мне: я ходил, а она сидела.

Потом я пересел к дяде.

Он лежал: дышал ровно и глотал, когда Ольга поила. Я положил ладонь ему на лоб. Лоб был тёплый, как у любого, кто днём лежит под скатом. Повязка на затылке была сухая, и узлы из волос держали, так что перевязывать я не полез. Я поправил ему голову на полотенце и сел на пятки.

Пятый день он лежит и пьёт по счёту. Так долго просто так не лежат. Что-то происходило у него внутри, а что, я не видел.

— Андрей, — Ольга снова, тише. — Если мы здесь надолго. Я не знаю, насколько, но надо же как-то обживаться. Скат, он же от дождя, а если дождь будет сильный? Дима же тут, — она не договорила.

— Я думал об этом.

Я и правда думал. Всё, что можно построить на берегу из досок и тента, будет шалашом, пусть крыша у него выйдет и без дыр. Зверю, который убивает ящера, шалаш не преграда. Для настоящего дома нужен камень или кирпич, а лучше готовая скала с дыркой: пещера с одним входом, который можно заложить.

— Нужно что-то каменное, — сказал я. — Пещера подошла бы. Но чтобы её найти, надо идти по острову, а идти пока не с чем: воды в дорогу мало, а обуви нет совсем. Еда и вода в первую очередь, а поиски после.

— Это долго?

— Столько, сколько надо.

Она кивнула. Ответ ей не понравился, но спорить было не о чем.

Вечер прошёл в делах, и я его почти не заметил.

К закату Женя с Инной добили яму по пояс и на дно положили веток с листьями, подсохших у костра. Инна сварила всю рыбу, пять штук, в два приёма: две мы съели, а три остались на завтра, и остатки ящера с подноса пошли туда же.

— Леонид, — сказал я, когда он пришёл от ручья, — сложите, пожалуйста, еду в яму. Рыбу и ящера. Сверху дверцу и камень.

Он посмотрел на меня и, помолчав, пошёл. Сложил он всё сам и аккуратно: рыбу положил на лист, ящера рядом, а потом закрыл дверцей и придавил камнем, не сказав ни слова.

Это была первая просьба, которую он выполнил без спора. Заметил это, похоже, один я.

Посуды для второго кипятка так и не было: Леонид принес с берега одни доски. С солью приходилось ждать.

Как и вчера, я расписал караул на ночь. Леонид не дежурил. Дима спал.

Я лёг последним и перед сном сходил к яме. Дверца лежала на месте, и камень на ней тоже. Из-под неё ничем не пахло.

Хорошо. Завтра утром не надо будет варить еду заново.

Утро началось с Димы. Позавчера он кричал про еду, а сегодня пришёл тихо.

Я сидел у костра и подкладывал ветки, а Женя делал вид, что ему не хочется есть, и у него плохо получалось. Инна грела воду. Завтрак был в яме, в двадцати шагах.

— Дима, сходи за едой, — сказал я. — Я отсюда смотрю.

Яма видна от ската, и я смотрел ему в спину всю дорогу.

Он вернулся с пустыми руками.

— Холодос пустой, — доложил он.

— Какой холодос?

— Яма. Дядя Женя её так назвал. Там ничего нет.

Леонид поднял голову от канистры.

— Ты чего врёшь? — сказал он Диме.

— Я не вру.

— Я вчера сам туда всё сложил, своими руками.

— А сейчас там ничего, — Дима не отступил. — Дверца сдвинута, камень на земле.

— Мой сын никогда не врёт, — сказала Ольга со своей двери, не повышая голоса.

— Такого не может быть, — выговорил Женя и встал. — Еда не может сама, — он не нашёл слова.

Леонид тоже встал. Он сделал два шага к Диме и уже тянул руку к плечу: Дима был в плавках.

— Ты чего врёшь, сукин сын! — рявкнул он.

Я встал между ними, и его рука остановилась у моего плеча.

Я его не толкал и не хватал, а просто встал, и Дима оказался у меня за спиной, а Леонид передо мной, так близко, что я видел щетину у него на горле. Он был выше меня на голову и шире в полтора раза и нависал надо мной, а я стоял и ждал.

Руки я держал опущенными. Обломок был за поясом, и я о нём помнил, но на своего я бы его не вытащил.

— Пацан врёт! — сказал он мне в лицо.

— Вот сейчас и проверим, — ответил я. — Все идём к яме. Все.

Он смотрел на меня сверху. Я не моргнул, потому что моргать было нельзя, и ещё потому, что я злился. Орать на него было нельзя, уступать тоже. Оставалось стоять.

Он отступил на полшага первым, и этого хватило.

— Пошли, — буркнул он.

К яме пошли все, кроме Ольги и дяди. Дима шёл рядом со мной, не отставая ни на шаг.

Яма была пустая.

Дверца была сдвинута наполовину, а камень валялся рядом на земле, как Дима и сказал. Ветки на дне лежали ровно, и на них ничего не было.

— Не может быть, — Леонид присел на край. — Я же сюда клал, вот сюда: рыбу на лист, а ящера рядом.

— Я видел, как вы клали, — сказал я. — А сейчас пусто. Значит, кто-то взял.

— Либо съел, — сказал Женя. — Какой-нибудь зверь.

Я медленно обошел кругом яму, глядя под ноги.

Зверь царапает край когтями, когда лезет вниз и выбирается наверх. Земля из ямы была бы разбросана, а кости от рыбы лежали бы здесь же, потому что зверь ест там, где нашёл. Края были чистые. Сухой рыхлый песок под деревом следа не держит: это я видел ещё вчера, когда мы тут топтались впятером и ни одного отпечатка не осталось.

И дверца лежала не так, как после зверя: зверь бы её перевернул или подрыл сбоку, а эта была сдвинута в сторону ровно, как сдвигают рукой.

— Следов зверя нет, — сказал я. — Были бы отметины на краях и земля раскидана. А тут чисто.

— Змея? — спросила Инна. — Змея следов не оставляет.

— Может, и змея, — ответил я. — Но столько рыбы она бы не унесла. Она бы её заглотила и лежала здесь же до завтра, переваривала. А змеи тут нет.