— Заключение лежит в холле, — сказала я в микрофон. — Три экземпляра. Оригинал файла с сервера холдинга, с хеш-суммой, метаданными и актом выемки. Возьмите себе один.

— Куплено!

— Возможно. — Я подождала секунду. — Тогда давайте иначе.

Я подняла пульт.

— У меня есть ещё одна запись. Четырнадцатое ноября, тот же кабинет, две минуты. Я не собиралась её показывать.

Вика замолчала.

Вот здесь она замолчала по-настоящему — не от растерянности, а от страха. Я увидела, как у неё дёрнулись зрачки, и поняла: она вспоминает, что было четырнадцатого ноября, и вспоминает быстро.

— Не надо, — сказала Вика.

— Вы требовали экспертизу.

— Не надо, Кать.

Впервые за вечер она сказала это тихо.

Я нажала на пульт.

Экран засветился снова.

Тот же кабинет, другой свет — вечерний, лампа на столе. Вика стоит у окна спиной к камере. Костя сидит на диване, локти на коленях.

— Я тест сделаю, — говорит он. — Когда родишь.

— Делай.

— И вот что ещё. — Он поднимает голову. — На следующего пойдём опять через клинику.

— Кость.

— Сделаем ещё один раунд ЭКО. — Голос ровный, упрямый. — Я хочу точно быть уверен, что ребёнок мой. Один раз мы так уже сделали, и мне так спокойнее.

Вика у окна поворачивается.

— Тебе денег не жалко?

— Мне не жалко. Тем более первый раз нам не мы платили.

Пауза в записи.

— Ну да, — говорит Вика и смеётся. — Первый раз нам подруга оплатила.

Экран погас.

Я стояла на сцене и держала пульт.

Внутри у меня было пусто до самого низа.

Я знала эти две минуты наизусть. Я слушала их в январе, ночью, на кухне, и после них два часа сидела на полу в коридоре, прислонившись затылком к стене.

Восемьсот сорок тысяч. Договор с клиникой, счёт, реквизиты, моё поручение банку. Я разложила перед ней бумаги в переговорной и объясняла: первый протокол оплачен полностью, если не сработает — второй закрыт вот этой суммой.

Она плакала у меня на плече. Она писала расписку и дула на чернила.

Я оплатила ребёнка. Не своего. Её и Костин, зачатый в клинике на мои деньги, чтобы этот мужчина был уверен в отцовстве.

А потом эта женщина села в моём халате на мою кровать, положила ладонь на живот и сказала мне, что я пустая.

Больше всего меня добивала одна деталь.

Она позвала меня в клинику. Она попросила отвезти её на консультацию, и я отвезла, и сидела в коридоре с её сумкой на коленях, пока она была внутри. Я запомнила запах хлорки и женщину напротив, вязавшую пинетки.

Вика выходила ко мне из кабинета и рассказывала, как всё прошло.

Она пускала меня туда. Ей нравилось.

В зале начали переговариваться. Гул шёл низкий, злой.

Кириллов, собственник холдинга, повернулся к соседу и что-то сказал, не понижая голоса. Девушка с диктофоном писала в блокноте, зажав диктофон под мышкой. Женщина в третьем ряду встала и отошла от Вики на два стула.

Вика села.

Она села прямо там, где стояла, на чужой стул с краю, и обхватила живот обеими руками.

Сергей на неё не смотрел.

Он смотрел на меня.

Он пошёл к сцене.

Он шёл по проходу медленно, и люди отодвигали ноги, пропуская его. Он дошёл до первого ряда, встал у ступеней и поднял голову.

Лицо у него было мокрое.

— Кать.

Я стояла на две ступени выше.

— Кать, я не знал.

— Знаю.

— Я ничего не знал! — Голос у него сорвался, и он повторил тише: — Я ничего не знал.

И опустился на колени.

Прямо там, у ступеней, на паркет, при ста двадцати людях. Пиджак разошёлся, он упёрся ладонями в пол, потом выпрямил спину и остался стоять на коленях, задрав ко мне лицо.

По залу пошёл звук — общий выдох.

— Прости меня, — сказал Сергей. — Прости, слышишь. Она меня обманула. Она всё это подстроила, она с самого начала знала, что делает, она мне в голову залезла...

— Встань.

— Не встану. — Он замотал головой. — Кать, ты одна такая. Ты одна у меня была нормальная. Я четыре года как в тумане ходил, я сам не понимал, что творю. Она мне говорила про тебя такое, что я...

— В ноябре ты позвонил мне и сорок одну минуту объяснял, что у меня внутри всё сухое и мёртвое, — сказала я. — Это она тебе продиктовала?

Он открыл рот.

— Кать, я был на нервах...

— А в спальне ты меня о стену толкнул. Тоже она?

— Я не толкал, я...

— Толкнул. — Я говорила ровно, без нажима. — Я сидела на полу, а ты кричал сверху про мать своего ребёнка. Сто двадцать человек теперь знают, чей это ребёнок. А что ты орал на меня с высоты своего роста, знаю только я.

Он замолчал.

— Она говорила, а ты повторял.

— Я повторял! — Он ухватился за это. — Вот именно! Я повторял за ней, я не своё говорил! Кать, я тебя люблю. Я тебя всегда любил. Мы всё вернём, всё будет как раньше, я квартиру верну, я подпишу что скажешь...

Я смотрела на него сверху вниз.

Мужчина сорока лет стоял передо мной на коленях в чужом особняке и произносил пустые слова.

Я ждала, что во мне что-то шевельнётся.

Четыре года. Он привозил мне лекарства по часам. Он вставал с бокалом при двенадцати гостях и говорил, что ему повезло. Я выбирала плитку три недели и представляла, как мы будем в ней жить.

Ничего не шевельнулось.

И тут я поняла, зачем он на коленях.

Он не прощения просил. Он спасался.

Через десять минут ему выходить в холл, где стоят Кириллов, партнёры и девушка с диктофоном. Ему завтра идти в офис, где всё это уже будет пересказано. Ему нужно было выйти отсюда обманутым, а не дураком, — и для этого требовалась я. Женщина, публично простившая его, отмыла бы его начисто.

Я нагнулась к нему.

Он подался вперёд, к моей руке.

Я двумя пальцами взяла его за подбородок и подняла лицо повыше, к свету.

— Серёж, — сказала я. — Смотри на меня.

Он смотрел.

— Ты даже не отец, — сказала я. — Ты даже не любовник. Ты кошелёк для чужой семьи.

Микрофон я держала у бедра, и он всё равно всё взял. Зал услышал каждое слово.

Сергей моргнул.

— Она с тобой спала, чтобы ты платил, — продолжала я ровно. — Ребёнка ей сделали в клинике за мои деньги. Я оплатила твоего сына, Серёж. Только он не твой.

Я убрала руку и вытерла пальцы о платье.

— Вот и вся твоя история.

Он остался на коленях.

Я обошла его и спустилась по ступеням в зал.

Люди расступались. Кто-то тронул меня за локоть — я не поняла, кто. Кириллов сказал мне вслед: «Екатерина Андреевна» — я кивнула, не оборачиваясь.

У дверей стоял Станислав.

Он не подошёл ко мне ни разу за эти двадцать минут. Он стоял у стены, руки в карманах, и смотрел, и я всё это время знала, что он там.

Я дошла до него.

— Ну как? — спросила я.

— Вы дошли, — сказал он.

И вот тут меня начало трясти.

Мелко, из глубины, от колен. Я взялась за дверной косяк.

— Только не здесь, — сказала я сквозь зубы. — Пожалуйста.

Он посмотрел мне в лицо, коротко кивнул и подставил локоть.

Я взяла его под руку и пошла через холл, мимо стола с тремя папками экспертизы, мимо гардероба, мимо распорядителя. Спина прямая, голова прямо, шаг обычный.

Сзади, из бального зала, доносился нарастающий гул.

На крыльце было минус восемь и очень тихо. Валил снег, крупный, медленный, и оседал на плечах.

Я стояла на верхней ступени в красном платье, без пальто, и дышала ртом.

— Пальто, — сказал Станислав и накинул мне на плечи своё.

Я стояла и смотрела на снег.

Трясло меня минуты три. Он держал меня за локоть и молчал, и ни одного слова утешения от него не последовало, за что я была ему благодарна.

Внутри у меня к тому моменту улеглось всё, кроме одного.

Я думала про ребёнка.

Через восемь недель он родится. Мать его сегодня потеряла всё, отец сидит без денег с арендованным залом в Люберцах, а мужчина, считавший себя отцом, стоит на коленях в бальном зале. И мальчик этот начал существовать потому, что я подписала платёжку на восемьсот сорок тысяч и была очень довольна собой.