— Подтверждаю, — кивнул Лазарев. — Включайте вашу микроволновку.

Стася открыла глаза и уставилась на него. А потом расхохоталась прямо в кресле, под гигантским бубликом, под взглядами бостонской комиссии.

Вспышка была синей.

Стася в тот почувствовала процесс — как что-то вытекает из ее головы, как вода из ванны, а что-то другое втекает обратно, знакомое, родное, ее. Купероз, ангиопротекторы, кератиноциты. Пять-десять рядов шиповатых клеток. Дерматоскопия и картирование родинок.

Когда волна стихла, они уже оба лежали на полу между креслами. Стася не помнила, как туда упала. Но их руки так и остались сцепленными.

Вечером они сидели в его номере на верхнем ярусе. В их номере, поправила себя Стася, потому что в шкафу у него давно висела ее пижама со Снупи, на полке в ванной стоял ее крем, а на тумбочке у кровати красовался розовый флакон с белой собакой с черными ушами. Свет был мягким, за окном бушевала пурга. Стася сидела в его кресле, которое теперь тоже официально считалось общим, закинув ноги в шерстяных носках с лягушками на подлокотник, и листала книгу. Артур стоял у окна.

— Слушайте, Лазарев, — задумчиво протянула она. — Эффект отката почти завершился. Я сегодня утром пыталась вспомнить цикл Кребса на уровне вашей докторской и поплыла. Я снова просто дерматолог.

Лазарев отошел от окна, встал за креслом, оперся руками о спинку и поцеловал ее в макушку.

— Вранье.

— Почему?

— Потому что вы сегодня утром поправили меня в расчете экспрессии, даже не подняв головы от микроскопа, — сказал он. — А я сегодня утром пытался вспомнить, как лечить себорею, и понял, что помню только одно: кожу нужно беречь. Нам обоим что-то осталось. — Он развернул кресло к себе. — Моя генетика вернулась ко мне. Ваша дерматология к вам. Но кое-что эта волна откатить не смогла.

— Что? — улыбнулась Стася, закидывая руки ему на шею.

— Привычку думать вами, — сказал он. — И, слава богу, этот баг не лечится.

Позже, ночью, они лежали в темноте под одеялом, которое пахло малиной и кедром одновременно, и Лазарев уткнулся ей в макушку и вдруг сказал очень тихо:

— Знаете, когда я понял, что влип окончательно?

— Когда?

— Когда этот мужчина… Серега чинил вам радиатор. — Он помолчал. — Я стоял в углу у вашей полки с обломком ножа в кармане и физически ненавидел свои руки. Я хотел уметь бить по чугуну так, чтобы вы смотрели на меня тем взглядом, каким смотрели на него. Когда смеялись над его шуткой про жену и Кинга. Я полночи потом искал в поисковике, как быстро накачать предплечья и научиться пользоваться разводным ключом.

Стася приподнялась на локте и уставилась на него в темноте.

— Вы ревновали меня к Сереге?

— Я ревновал вас к Сереге, — подтвердил он с достоинством. — К Ковалю. К Диме. К Марку, хотя к Марку меньше, потому что он идиот и к моменту нашего знакомства вы явно тоже в этом убедились. К Кире, когда вы с ней смеялись на балконе. К Лорду Генри, когда вы кормили его кешью, а мне не давали. Ко всем. — Он помолчал. — Вы моя первая любовь, Стася. До вас я не видел ничего дальше науки. Я был готов позволить родителям выбрать мне жену, как выбирают поставщика реактивов. И мне было бы все равно. Совершенно все равно.

Стася долго молчала. Потом снова легла ему на грудь.

— А я бегала за другим, — сказала она тихо. — Вы знаете. Полгода носила ему записочки с подсказками, отдавала свою работу, мечтала о его фамилии. Стася Соболева, звучит же, думала я. А настоящим тем самым оказался тот, кого я терпеть не могла с первой ночи. Кого называла индюком и доктором скукотой. Кто сказал мне, что я слишком много смотрю низкокачественного кино.

— Вы действительно смотрите слишком много низкокачественного кино.

— Знаю, — сказала Стася. — Но вы теперь тоже.

Он засмеялся, и она почувствовала этот смех щекой, через грудную клетку.

Первые продажи отмечали в ресторане наверху, под прозрачной крышей. Корнилов устроил по этому поводу внеочередной фуршет, третий за квартал, и совет директоров, по словам Димы, «чуть не поперхнулся устрицами, но проголосовать против не смог». Икра, крабы в бассейне, японские дыни, которые Кира назвала «массажными», и посреди зала ледяная скульптура в виде ампулы, такой огромной, что в нее, кажется, можно было залезть. Когда официант открывал на подносе ампулы с шампанским, специальные, сувенирные, они щелкали так мелодично, что у Стаси по спине бежали мурашки.

Корнилов сиял, как начищенный самовар. Он ходил между столами в свитере со звездочками и всем рассказывал, что всегда верил в аномалии, что попугай — лучшее кадровое решение в истории центра и что он вообще давно подозревал, что у Лазарева с Мироновой «не только формулы». Конкуренты, по слухам, злились. Доктор Хан, говорят, разбил чашку, узнав, что у них пятнадцать процентов без осложнений, а у него до сих пор восемь и лишь в проекции. Ланские, тоже по слухам, прислали поздравительную открытку, подписанную секретарем. Виктория и Марк пришли, постояли у ампулы, сфотографировались для чата и ушли, держась за руки так, будто держали друг друга в заложниках.***

***[Прим.автора: Корнилов был в восторге. А мы с тобой, дорогой друг, в восторге оттого, что в этой книге наконец остался только один Олег. Признаюсь честно, держать в голове двоих было утомительно даже мне. Олег Коваль, к слову, находится сейчас в учреждении, где не бывает северного сияния. Ждет суда за промышленный шпионаж, покушение и незаконные эксперименты на людях. Швейцарцы из «Sino-Swiss Bio» делают вид, что никогда о нем не слышали. Узнав, что линия препарата для людей с прогерией названа «Линия Е.», он, говорят, долго молчал, а потом попросил у охраны бумагу и ручку. Что он написал, не знает никто. Письмо так и не было отправлено.]

А через три дня Лазарев попросил ее съездить с ним в Москву.

К маме. Но не его, а ее маме.

Мамина квартира маленькая, на четвертом этаже без лифта, с кухней, где помещались только стол, четыре табуретки и холодильник, обклеенный магнитами из всех мест, куда ездили родственники. Стася вдохнула родной запах пирожков, укропа и маминых духов, простые, из бело-голубой коробочки, которую девушка помнила с детства. На подоконнике стояли фиалки в разномастных горшках. Мама обычно разговаривала с ними, когда думала, что никто не слышит. И сейчас, вспомнив это, Стася улыбнулась воспоминанию.

Лазарев сидел на стуле, поджав ноги. Мама поставила перед ним тарелку с пирожками и чашку чая в кружке с надписью «Лучшему врачу», подаренной кем-то из пациентов. Он смотрел на кружку так, будто держал в руках фарфор.

— Анна Сергеевна, — сказал он наконец, отставив чай. Голос был тихим и очень ровным, и Стася знала, сколько стоила ему эта ровность. — Я пришел попросить у вас прощения. За моих родителей. За то, что они сделали с вашей семьей. Я знаю, что мои извинения ничего не вернут. Ни вашего мужа, ни вашу работу, ни упущенные годы семейного счастья. Но я должен был это сказать. Лично, глядя вам в глаза.

Мама посмотрела на него через стол, на его руки, на его лицо, на то, как он сидит на табуретке, поджав колени. Стася увидела, как дрогнули мамины губы.

— Вы похожи на него, — сказала мама наконец. — На Игоря. В молодости. Когда мы все вчетвером сидели в лаборатории до утра, еще до Генезиса и пили растворимый кофе из колб, потому что кружек не было. — Она помолчала. — Но вы смотрите иначе. У него никогда не было такого взгляда. Даже тогда.

— Какого? — тихо спросил Лазарев.

Мама кивнула на Стасю.

— Вот такого. Когда вы на нее смотрите.

Лазарев покраснел до корней волос. Стася уставилась в свою чашку.

— Вы другой, — сказала мама и улыбнулась. — Я вижу. И если она вас выбрала, значит, вы того стоите. Моя дочь, знаете ли, однажды порвала чек с бог знает сколькими нулями прямо в лицо вашей матери. Она в людях разбирается. Ну, теперь разбирается.