И вот тут Стася, со всеми своими сиренами, красными флагами и уроками, выученными на Егоре и совсем немножечко на Марке, дала слабину. Потому что голос у Коваля дрогнул на слове «шутят», и дрогнул по-настоящему. Потому что потеря отца разнополыми близнецами особенно трогала. Или страдание Олега очень хорошо сыграно, но какая разница, когда тебя так легко пробивает на жалость? Неважно, но она подписалась на их общение после истории про близнецов.

Она рассказала ему, как Вениамин записывает для дочери аудиосказки, которые потом передают с вертолетом. Как адвокат советовал ему фиксировать каждое письмо и каждую попытку связаться. Коваль слушал внимательно. На прощание сказал:

— Никому, хорошо? В этом центре слабость — это валюта. Не хочу, чтобы мою обменяли.

Она пообещала. А Стася всегда держала слово.

Потом был третий раз, уже у него. Он позвал вернуть книгу, которую ей одолжил после разговора о детях, (называлась она «Чувство и чувствительность»), она тогда брать книгу не хотела, но он настоял. А потом начал рассказывать о прошлом. Двенадцать лет назад, нейродегенерация, первые испытания. Контрольная группа погибла за одну ночь. Сбой охлаждения, сказал он. Заключение о халатности подписал совет, и первой в совете стояла фамилия Игоря Лазарева. Финансирование через месяц ушло на ранний этап того, что сейчас называется «AR15», точнее то, что формула сына имеет базу в виде формула отца не доказано. Но когда ты, дескать, второй среди специалистов своей области, а если по совести, то вообще первый — такое заметно.

— Артур тогда был студентом, — сказала Стася быстрее, чем подумала.

— Конечно, — легко согласился Коваль. — Сын за отца не отвечает. Сын за отца только получает.

Она не разозлилась на Артура. Честно, даже не пыталась. Зато внутри застряла заноза. Коваль словно знал, куда ее всадить, и следующей фразой вогнал поглубже.

— А вы знаете, для кого будет ваше «AR15»? Над которым вы вместе работаете, и не смотрите так — нет смысла отрицать. Хоть это Лазарев уже признал документально. Сингапур, Гонконг, Токио. Премиум-сегмент. Никаких квот для госсектора, Ланская была категорична, я присутствовал на обсуждении. Пятнадцать процентов жизни для тех, у кого и так есть все. — Он помолчал. — Если этот проект закроют как неэтичный, ваша «Эпидерма» получит многое из того, что сейчас уходит на него. Я лично прослежу. Кожа, которая заживает у всех. А не только у тех, кто летает частными бортами.

— Нет, — сказала Стася.

— Я ничего не прошу. Я просто говорю, как есть.

Она ушла. Но вторая заноза осталась. Потому что про квоты, про Азию, про «религию в ампулах» она уже слышала. От Виктории, во время операции «Суфлер», через наушник, пока Артур пытался не утонуть в разговоре о репликации. Потом он сообщил, что она всегда об этом болтает, и в этом нет смысла. Она и тогда усомнилась. Теперь — сильнее.***

***[Прим.автора: А вот мы и возвращаемся.]

Стася допила шоколад и вымыла кружку. Почему она не рассказала Артуру?

Потому что тайна про детей Олега ей не принадлежала. Потому что предложение она отклонила, а значит, и рассказывать было не о чем. Потому что пришлось бы сказать «Коваль подозревает, что вы пустой на знания», а она помнила, каким Артур пришел тогда к ней в цоколь ночью: побелевший, как лист, с глазами, в которых рушились стены. Второй раз она такого видеть не хотела.

Но все же обиделась на то, что он не спросил. Сделал вывод. Как делают выводы по неполной выборке. А люди, которые делают выводы вместо вопросов, — это красный флаг размером с простыню. Уж это Стася знала точно. Она разбиралась в подобном дерьме.

Утром она пришла в B-14 первой, в семь сорок, и увидела на своем столе термос.

Матовый, графитовый, тяжелый даже на вид, как будто его выточили из куска ночного неба. У основания тонкой гравировкой вилась веточка малины: три ягодки, два листика, каждый прожилками. Под термосом лежала карточка из плотной бумаги с тиснением, как у приглашения на фуршет. Тот самый почерк, с длинной палкой у «т»:

«Простите. Я был неправ. А. Л.»

Стася открыла крышку. Термос был пуст и пах новым металлом и чуть-чуть кедром, будто его долго держали в руках. Она налила туда горячий шоколад, который принесла с собой, закрутила и поставила на край стола. На подставку.

Спасибо она не сказала.

Лазарев пришел в девять ноль-ноль, как по будильнику. Кивнул. Она кивнула. Он сел за второй стол, раскрыл учебник по дерматологии (третий курс, глава «Буллезные дерматозы»), достал из нагрудного кармана халата очки, надел их и погрузился в чтение.

Очки.

Стася видела их у него и раньше, пару раз, мельком. Но теперь, видимо, он носил их постоянно: чтение сутки напролет не проходит бесследно даже для отлаженного швейцарского механизма. Тонкая темная оправа, прямоугольные линзы. Он поправлял их средним пальцем, когда хмурился, и смотрел поверх, когда хотел что-то сказать и передумывал.

Это бесило. Потому что очки ему шли. Чертовски шли! Он был в них горяч настолько, что хотелось подать жалобу в службу безопасности на нарушение техники безопасности в лаборатории.

Она отвела взгляд и уставилась в свой монитор.

— Артур Игоревич, мне нужны данные по третьей серии.

Он вздрогнул. Незаметно, плечи дернулись на миллиметр, как стрелка прибора.

— Сейчас.

— Артур Игоревич, вы оставили протокол открытым.

Вздрогнул.

— Артур Игоревич, центрифуга освободилась.

Он снова вздрогнул.****

****[Прим.автора: К обеду Стася произнесла «Артур Игоревич» одиннадцать раз. Артур считал. Не специально, просто его мозг, привыкший считать все подряд, от ударов пульса до шагов в коридоре, фиксировал эти два слова так же, как фиксирует удары. Он зафиксировал эту цифру, и потом долго не мог понять, зачем.]

Молчание в лаборатории было гуще, чем до шлюза. До того самого поцелуя, о котором они договорились не вспоминать. «Это просто стресс», вроде бы сказала тогда она. «Безусловно», кажется, согласился он. И теперь это «безусловно» стояло между их столами, как третий стол, невидимый.

Стася смотрела на его шею, там, где воротник водолазки чуть отходил, когда он наклонялся к странице. На запястья, выглядывающие из рукавов халата. На ухо, по которому очки уходили дужкой назад. Ловила себя на этом. Отворачивалась. Через пять минут ловила снова.

Он тоже смотрел. Она знала, потому что каждый раз, когда поворачивалась, он оказывался очень увлечен буллезными дерматозами.

После обеда перешли в его лабораторию. Лазареву поручили собрать квартальные отчеты по отделу генетики, и он выполнял это особенно тщательно, так как стал человеком, который больше ничего по отделу генетики выполнять не может. Все стопки были выровнены, файлы названы по единой системе, на мониторе висела табличка: у кого сдано, у кого нет.

В шестнадцать пятьдесят пять дверь открылась без стука, и на стол шлепнулась папка. Шлепнулась неудачно, раскрылась веером, и по столешнице разъехались распечатки с графиками, один из которых явно был нарисован от руки.

— Вот, — сказала Кира. — Стволовые. Готово.

Она была в худи цвета пыльной розы и кедах на такой платформеа паздо от нее пахло энергетиком и почему-то мандаринами. Это, конечно, подкупало.

Артур посмотрел на часы.

— Дедлайн был в семнадцать ноль-ноль. Сейчас шестнадцать пятьдесят пять.

— И что? Я сдала до. Закрывай протокол.

— Это непрофессионально. Наука требует дисциплины, а не импровизации в последний момент.

Кира оперлась руками о стол и склонилась к нему.

— Артур, дорогой, ты родился с палкой в заднице? У меня талант. Таланту не нужен дедлайн. Таланту нужен кофе и вай фай

— Судя по графикам, у вас нет ни того, ни другого, — ровно ответил Артур и поправил очки.

Стася поспешно отвернулась. Дурацкие очки и дурацкое движение, которым он их поправляет

— А у тебя нет жизни. Или есть? — Кира перевела взгляд на стеллаж с расходниками, у которого Стася изображала инвентаризацию. — О, Стасюш, привет. Заметила, что наш гений сегодня особенно зажат? — Она подмигнула. — Я к тебе как-нибудь заскочу.