Вот это поворот. Стася медленно положила телефон на стол экраном вниз. Девушка вздохнула. После пары часов неиствования и злости она наконец обдумала свое новое положение и осознала — он дал ей повышение. И теперь, каким бы оно ни было… она не была готова от него отказываться.

— То есть вы пришли извиниться?

— Я пришел сообщить, что осознал последствия, — он отвел взгляд, переминался с ноги на ногу. — И что готов их устранить.

— Это и есть извинение, Лазарев. У нормальных людей оно короче и с «прости».

— Простите меня, пожалуйста, — сказал он сразу, без паузы, как отвечают на тесте, когда знают ответ, потом посмотрел ей прямо в глаза, затем на руки, сглотнул. — Мне очень нужна ваша помощь, без вас я не справлюсь.

Ей вдруг стало смешно и почему-то тепло, и очень сложно было запретить себе заставить его повторять слово «пожалуйста». Что-то в его голосе было настоящим, усталым, сломанным. И ей вдруг стало его жаль — этого человека, который умел все, кроме как просить, не приказывая. Интересное знание: наследника фармацевтической империи можно выдрессировать всего за несколько недель в версию почти человека. Нужно всего лишь отобрать его любимую игрушку.

— Не надо откатывать, — сказала она.

— Не надо?

— Зарплата выросла и это оборудование… Мне прислали новую сетку, там сумма ежемесячной оплаты, которую я не ожидала увидеть, работая тут. — Она не стала говорить, что от этой цифры ей почему-то было не только радостно, сколько почти тошно, как от слишком сладкого. — Оставим. Но с условиями.

— Слушаю вас.

— Первое: теперь командую я. Не в смысле науки, кто что делает, а в смысле распорядка. Когда, сколько, где. Второе: час в день на «Эпидерму» святой, не переносится, даже если у вас там теломеры горят. Третье: у меня есть работа с Соболевым и обязательства, и мне нужна гибкость графика. Если Марк просит зайти, я захожу, а вы не делаете вот это лицо.

— Какое лицо?

— Вот это. Как будто вам выдали грамоту за победу в конкурсе умников второго класса вместо нобелевской премии.

Он попытался сделать другое лицо, и вышло только хуже.

— Я не хочу быть кэпом, — начал он, явно готовясь к чему-то длинному, — но вы должны понимать, что скорость…

— Кэпом? — Стася подняла брови. — Вы капитан Очевидность?

— Я не был капитаном, — с достоинством ответил Артур. — Я, если продолжать аналогию, был скорее командующим.

— Вы вообще знаете, что такое «кэп»?

— Я слышал это слово от вас. По телефону. С неким Димой.

— И решили ввернуть.

— Я адаптируюсь, — сухо ответил он, и Стася честно, изо всех сил, не засмеялась, потому что человеку, который совсем недавно стоял у ее двери в цоколе с лицом побитого сеттера, пораженного своим поражением, надо было дать хоть немного пространства для маневра.

— Ладно. Условия принимаются?

— Принимаются, — сказал генетик, а она увидела, как у него разжались пальцы на планшете. Он нервничал. Он действительно нервничал, этот человек, чья фамилия, по словам Димы, открывала любые двери в Бостоне и Женеве и который вместо всех этих дверей выбрал запереться в ледяном бункере. И теперь сидел, точнее стоял, у нее в лапках, и она могла бы пнуть, но почему-то не хотела.

— И еще, — сказал он уже в дверях, — полка. Ее повесили?

Стася вспомнила. Пару дней назад, в семь утра, в дверь постучал мужик в фирменном комбинезоне с бейджем «Менеджер по работе с мебелью» и лицом человека, которого разбудили ради чего-то очень важного. У него был перфоратор в кофре, который выглядел дороже всей ее комнаты, и планшет, на котором горело «ЗАЯВКА: ПРИОРИТЕТ VIP». Он посмотрел на ее полку на полу, загадочно кивнул, вынес ее в коридор, и через десять минут на стене висела другая — не типовая, положенная для каждой комнаты в цоколе, а явно дорогая, качественная. Из светлого дерева, с невидимыми креплениями, с подсветкой, которая включалась от движения. Стася смотрела на нее, как на инопланетянина, который зачем-то прилетел жить к ней в цоколь. Книги она туда поставила. Но с тех пор в комнате что-то было не так, как будто среди ее родных людей поселился один в костюме.

— Повесили, — сказала она. — Спасибо. Она красивая. Но совершенно не моя. Впрочем, наполнение это исправит.

Артур посмотрел на нее, кажется, с полным непониманием, и она впервые заметила, что глаза у него не темные, как ей казалось при холодном свете его лаборатории, а серые, с чем-то зеленым у зрачка, как лед над мелководьем. Стася отвернулась к штативу с коробкой от чая и сделала вид, что там что-то очень важное.

Расписание Стася переписала сама, от руки, на листе, который висел на ее холодильнике под совой: «AR15» — три часа, «Эпидерма» — час, Марк — по запросу, а поздним вечером еще одна встреча в одной из лабораторий, где они, как двое двоечников перед сессией, учили друг друга своим же профессиям. Он принял это расписание, но все же настоял на ведении электронного формата и сам перенес информацию в таблицу.

Артур объяснял ей теломеры, она ему кератиноциты. Вернее, наоборот: она объясняла ему теломеры, потому что теперь все изменилось.

Но иногда ближе к полуночи, когда мониторы отражались в темных стеклах и холодильники гудели свою колыбельную, происходили настоящие разговоры. В которых, впрочем, они все еще учили друг друга.

— Вы не умеете видеть людей, — заметила она, наблюдая, как он пятый раз перечитывает письмо от Корнилова, пытаясь понять, доволен ли директор.

— Я вижу, — тут же обиженно отозвался он.

— Вы смотрите на слова. Смотрите на паузы. Вот он написал «с интересом ознакомился». Что это значит?

— Что он ознакомился. И ему было интересно.

— Это значит «я прочитал две строки, мне не понравилось, но я пока не решил, что с вами делать». Это как читать состав крема, только состав людей.

А через день прилетела ответка:

— Вы не умеете держать лицо. Когда Соболев говорит вам «Настенька», у вас поднимаются уголки губ, а вы этого не замечаете. Когда Виктория входит в комнату, у вас сжимаются плечи. Вас можно читать, как ту версию книги Мари Кондо, что вы выбрали — по картинкам.

— И как надо?

— Никак. Не показывать ничего. Это экономит время и добавляет защиты.

— Это делает вас похожим на заставку загрузки.

— Зато никто не знает, что грузится.

Ей было не совсем приятно оттого, что он был прав. И чуть-чуть приятно, что он смотрел так внимательно, чтобы быть правым и помогать ей.

Была еще одна ночь, когда он вдруг попросил ее позвать Диму. Не так прямо, конечно, не именно Диму, его просьба звучала обтекаемо: «Нужно пригласить человека с доступом к системным логам, которому вы доверяете. Нужно кое-что проверить». Стася долго думала, потом поняла, что Артур явно знает о том, что она дружит с одним из айтишников, и позвала. Дима пришел мрачный, как человек, которому не сказали половины из того, что от него хотят, посидел за его монитором сорок минут, потом откинулся в кресле и сказал:

— Запись о попытке доступа к архиву вашей работы. Попытка удаленная. И я бы сказал, что она слишком правильная, словно часть информации для доступа у человека есть.

— Вот поэтому я не соглашался на постоянную ассистентку, кого угодно можно купить! — начал метаться за спиной друга ее новый официальный начальник.

— В смысле запись о попытке? — спросила Стася, проигнорировав удивленно вздернутые брови Димы (вероятно, он отметил, что кричать о том, что никого не нанимаешь, потому что все продажные, прямо при том, кого совсем недавно нанял, — минимум странно).

— В смысле, когда человек лезет туда, куда нельзя, он оставляет грязь. Тут грязи нет. Все идеально оформлено, все тайминги по протоколу. Так пишут те, у кого допуск выше, чем у меня. Или те, кто очень хорошо знает, как под это мимикрировать.

Артур помолчал. Потом сказал «спасибо», и Стася увидела, как Дима удивился. Она тоже.

— Настенька, ты сегодня опять не ко мне?