Я посмотрела на Киллиана. Он стоял рядом, засунув руки в карманы брюк, и смотрел на меня с явным неодобрением.

Я перевела взгляд на Сару. Она пожала плечами и, как на духу, сказала:

— Я бы сожгла его кости к чертям собачьим, но это не мне решать.

Затем я вновь посмотрела на Присциллу. Ее глаза были полны слез, а лицо мокрым от плача.

— Хорошо, — сказала я наконец. — Ты сделаешь это, и никто никогда не узнает о тех грехах, которые совершил Теодор Барнс. Даю слово.

Присцилла кивнула, вытирая слезы.

— Спасибо... Всем вам... Спасибо.

Я обняла Присциллу, стараясь хоть как-то утешить ее и облегчить ту боль, которую принесла ей эта правда. Но порой правду необходимо сжечь, чтобы защитить тех, кто не сможет ее вынести. Именно это Силли и намерена сделать уже в эти выходные, отправившись в фамильный склеп.

ЛЮСИЛЬДА ПРИНЦ

Прошло больше недели с тех пор, как Силли уехала. Она ответила на мой звонок лишь один раз. Сказала, что дело сделано и теперь ей нужно время, чтобы привыкнуть к новой реальности. Позже я узнала от директора, что семья Барнс решила оставить своего единственного живого ребенка дома, пока все не уляжется. Однако когда именно наступит это многообещающее «уляжется», я понятия не имела.

Я чувствовала себя паршиво, постепенно осознавая, что Нортон не позволяет мне навестить Шона вовсе не потому, что тому нужно время. Он по-прежнему считал Олимпию убийцей, которая бродит на свободе и до сих пор представляет опасность для студентов за пределами Института. Сомневаюсь, что нам было безопасно даже в собственных спальнях, вокруг которых теперь дежурили члены Ордена.

Но ужасной подругой я была не только из-за того, что даже не пыталась выбраться из Института в больницу. Хуже было другое: я так и не позвонила Шону. Ни разу. Я звонила дяде Генри почти каждый день и спрашивала, как себя чувствует его племянник. Я знала, что Шон жив и восстанавливается, но учитывая все, что произошло, жутко трусила говорить с ним.

Я бы не смогла лгать и изворачиваться. Не смогла бы утаить от Шона тот факт, что человек, которым мы оба когда-то восхищались, встал на путь, который никогда и ни за что не принял бы ни один уважающий себя колдун.

Стоило мне представить наш телефонный разговор, я тут же впадала в панику. Руки начинало трясти, сердце болезненно сжималось, в груди становилось тесно, будто мне вдруг переставало хватать воздуха. Шон, как и я, всей душой любил Теодора Барнса. Тео, нашего Тео, чье имя теперь будто застревало у меня в горле.

Но сильнее страха был лишь мой стыд перед Шоном. Стыд за то, что я подпустила Киллиана к себе настолько близко, что теперь не могла прожить и дня без его присутствия, внимания и поддержки. Стыд за то, что при виде этого парня мое сердце срывалось с привычного ритма, легкие тяжелели, а желудок сводило и начинало крутить похлеще, чем на американских горках. Стыд за то, что этим парнем был Киллиан Кавальере, но никак не Шон Маккартни.

Нет, я чувствовала себя не просто ужасным другом, а жалким человеком, который впервые познал желаемое и не хотел расставаться с этим чувством. Однако что думал по этому поводу сам Киллиан, одному Люциферу было известно. И я была рада прозябать в неведении, оставаясь при этом рядом с Кавальере. Разговаривая с ним, обмениваясь мыслями и тревогами, обедая с ним и Кэмпбелл за одним столом. Круг моих друзей в Институте и без того стремительно сужался, и компания Сары и Киллиана помогала не пасть духом окончательно.

Обеденный зал встретил меня гулом, но теперь он стал значительно тише. Студентов стало меньше, и пустые места с не занятыми столами служили лишним напоминанием о том, что здесь произошло.

Я взяла поднос, поставила на него суп с фрикадельками и прихватила несколько яблок, которые выложили в большую плетеную корзину для фруктов. А затем направилась к друзьям.

— ...и я ему говорю: «Еще раз назовешь меня деткой, и я непременно превращу тебя в жабу и отправлю в чей-нибудь котелок!», — звонкий голос Сары донесся до моих ушей, когда я оказалась достаточно близко к столу. — Нет, ну ты представляешь?! Какой идиот!

Стоило мне опуститься на свободный стул, как Сара укоризненно ткнула в меня ложкой.

— Я понимаю, что мистер Диккенс в тебе души не чает, но пусть хоть на обед отпускает, что-ли, — возмущенно сказала она, отправляя в рот фрикадельку.

— Ты пропустила весьма интригующую историю о подкатах парня с четвертого курса, — Киллиан подвинул свой поднос, освобождая место для моего. — Мне даже жаль этого несчастного.

— Не знаю, что должно произойти, чтобы у Сары появился парень, — произнесла я, обернувшись к Кэмпбелл. — Ты вообще давала хоть когда-нибудь, хоть кому-нибудь зеленый свет?

Щеки Сары начали краснеть.

— Может мне нужен кто-то конкретный, Принц.

— Боюсь, Вигго Мортенсен, при всем моем уважении, уже слишком стар для тебя.

Сара хотела что-то ответить, но Киллиан не дал ей возможности открыть рот, подхватив мою мысль:

— Ага, а Дженсен Эклс, как и Джаред Падалеки, уже счастливые семьянины, так что...

— Да ну вас, — закатила глаза Сара.

Забавно было наблюдать, как Киллиан с каждым днем становился все больше похож на обычного, совершенно нормального, социально адаптированного студента. Еще несколько месяцев назад я и предположить не могла, что у Сары появится друг мужского пола, и уж тем более не представляла, что этим другом станет Киллиан Кавальере. Все-таки в Институте в этом году произошло хотя бы что-то хорошее.

— Держи, тебе взяла, — сказала я, перекладывая яблоки со своего подноса на поднос Киллиана.

На его лице появилось неподдельное удивление.

— Мне? Но зачем?

Теперь готова удивляться была уже я. Может я что-то напутала? Не так запомнила? Может он вообще яблоки терпеть не может? Черт, что? Что не так?

— Ну как же, ты ведь говорил, что яблоки — твой любимый фрукт, — напомнила я, стараясь держаться непринужденно.

Губы Кавальере медленно растянулись в глупой улыбке, от которой его прекрасное лицо вдруг стало почти мальчишеским.

Прекрасное?

Ясно, Люсильда Принц окончательно сошла с ума. Я буквально запала на Киллиане Кавальере, как последняя пубертатная девчонка.

— А, ну, да, точно, — сказал он каким-то мечтательно-рассеянным голосом — Спасибо.

Я улыбнулась, а затем тут же уткнулась в тарелку, думая о том, как неловко выглядела эта сцена.

Дурацкие яблоки. Дурацкий Кавальере. Гораздо проще было его ненавидеть.

После обеда наша троица отправилась на факультатив Лорда Байрона. Он постоянно норовил со мной поговорить, но я ловко ускользала от очередных попыток покопаться в моих мозгах.

Однако когда «Искусство искушения» подошло к концу, незаметно уйти не вышло. Байрон словно прочитал мои мысли и намеренно встал около выхода, чтобы поймать меня.

— Полагаю разговора мне сегодня не избежать, — простонала я, запрокидывая голову к потолку.

С губ Байрона сорвался довольный смешок.

— Правильно полагаешь, — довольно произнес он, жестом указав на дверь своего кабинета.

— Нам подождать тебя? — поморщилась Сара.

— Нет. Идите без меня, — произнесла я так, словно меня собирались отвести на каторгу. Впрочем, по меркам Байрона это было бы недалеко от правды. — С первым лучом солнца, я приду на пятый день, с востока...

— Удачи тебе, Гэндальф, — сказала Кэмпбелл, с сочувствием потрепав меня по голове.

Кабинет Байрона встретил меня привычным запахом старой бумаги, жасмина и табака. Я опустилась в кресло, чувствуя, как мягкая обивка проминается подо мной. Байрон не спешил начинать разговор. Он подошел к небольшому столику, где стоял чайник, и принялся заваривать свой любимый чай.

Я принялась разглядывать кабинет, который и без того отлично знала с детства.

На стене, среди множества фотографий, особенно выделялась одна. На ней была я. Рядом со мной стоял Байрон, на снимке он выглядел почти так же, как сейчас. Та же теплая улыбка, те же добрые янтарно-зеленые глаза, смотрящие прямо в душу. Друг семьи, который не изменился с годами. А если присмотреться к вздернутому носу и темным волосам, можно было подумать, что Лорд Байрон и есть мой отец. Или, по крайней мере, брат-близнец моей матери, что звучало еще забавнее. От этой мысли я улыбнулась.