Похоже, Дункан и Нортон правы. Олимпия действительно стала психопаткой.

Я ошиблась, поверив, что ее убили. И я больше не хочу искать правды там, где ее, возможно, нет. Олимпия хотела напугать меня — и у нее это получилось. Я даже не проверила тело на магическое воздействие, просто сбежала.

Мы должны прекратить расследование убийств. Пусть Орден делает свою работу. Я предлагаю сосредоточиться на эксперименте «Резонанс».»

Я перечитал записку дважды. Потом поднял глаза на Люсильду. Она смотрела на меня спокойно, почти равнодушно.

Я не стал писать что-то в ответ, лишь сдержанно кивнул, выражая свое согласие. После чего сжал записку в руке и спрятал ее во внутренний карман пиджака.

Может Принц мне и не доверяет, но она поделилась со мной тем, что считала важным. Она была заинтересована мной.

А я по-прежнему необъяснимо был заинтересован ею.

Я снова посмотрел на Люсильду. Она все еще оставалась под моим наблюдением. На случай, если пророчество все-таки окажется правдой.

ЛЮСИЛЬДА ПРИНЦ

Присцилла уехала пять дней назад, в субботу, и до сих пор не вернулась. Мистер Барнс позвонил Дункан и попросил о разрешении взять Силли недельный отгул, чтобы отдохнуть от Института Кроули и его происшествий. Разумеется, директор пошла навстречу одному из главных инвесторов Института.

Последние три учебных дня я наслаждалась пустой комнатой. Я ложилась спать под стук дождя, а не девчачьи песни о несчастной любви, которые так любила включать Силли. Я не имела ничего против Ланы Дель Рей, или, например, Тэйлор Свифт. Но Ариана Гранде, Билли Айлиш... Для меня это было настоящей пыткой.

Мама с детства прививала мне вкус к музыке. В пять лет я днями напролет пела хиты Элтона Джона и Меркьюри. Особенно сильно я любила песни «Можешь ли ты почувствовать любовь сегодня?» и «Кто хочет жить вечно?». В семь лет я засыпала исключительно под Дэвида Боуи. Его роль в старом мюзикле «Лабиринт» стала моей личной римской империей. С годами мои вкусы не изменились, а лишь окончательно закрепились.

За минувшие дни мы с Шоном пересмотрели все шесть эпизодов «Звездных войн». В первый вечер мне было жутко неловко из-за откровенного признания Шона. Однако за все это время он ни разу не поднял тему своих чувств, будто того разговора и не было вовсе. Я была ему за это очень благодарна.

Сегодня Шон пошел на ужин с приятелями. Я знала, что если пойду в обеденный зал, он сядет рядом и будет общаться только со мной. Конечно, к нам часто присоединялась Кэмпбелл, но не ради нее Шон сидит за нашим столом. У него были и другие друзья, другие люди, с которыми ему хотелось бы проводить время. И я виню себя в том, что он жертвует ими и собой из-за меня. Поэтому сказала, что не голодна и хочу побыть одна.

Шон не стал спорить. Он просто кивнул и ушел.

Я поднялась на второй этаж, переоделась в белый свитер и спустилась вниз. Я не любила белый цвет: он был слишком марким, а моя кожа и без того казалась еще бледнее обычного, из-за чего в белой одежде я совсем уж смахивала на мертвеца или полтергейста.

В коридорах было тихо. Никто не сновал туда-сюда — все собрались в обеденном зале. Я спустилась по лестнице и свернула налево в комнату отдыха. В камине уже горел огонь, отбрасывая на стены теплые золотистые отблески.

Я подошла к книжным стеллажам и провела пальцами по корешкам. Шершавая поверхность, запах старой бумаги и пыли — ритуал, который я любила с детства. Мы с отцом часто сидели в нашей гостиной у камина. Он читал свои книги, я — свои. Между нами царила комфортная тишина, не требовавшая слов. Я скучала по этому.

Учиться вдали от близких кажется чем-то веселым и долгожданным лишь на первом году обучения. С годами начинаешь понимать, что, несмотря на все прелести самостоятельной жизни, порой душа все равно тянет к родным стенам. Могу только представить, как тяжело в этом смысле смертным, сколько в их жизни упущенного времени, которое они могли бы посвятить своим родным.

Мои пальцы задержались на одной из книг. «Десять негритят» Агаты Кристи. Я взяла ее в руки и открыла обложку. На форзаце стоял штамп институтской библиотеки. У меня оставалось три недочитанные художественные книги. Одна из них — именно эта. Я решила, что сейчас самое время закончить ее.

Я устроилась в кресле у камина, поджав ноги, и открыла книгу на том месте, где остановилась в прошлый раз. Я читала о том, как десять человек оказались отрезанными от мира на острове, как один за другим они умирали, и никто не знал, кто убийца. Я подумала о том, что это до странного похоже на нас. Институт — остров. Мы тоже отрезаны от мира и тоже не знаем, кому можно верить.

Я перевернула страницу и вздохнула. В этом семестре я почти забыла, каково это — просто сидеть в тишине и читать. Без мыслей об убийствах, расследованиях, очередном трупе и том, кто станет следующим. Я почти забыла, каково это — просто быть.

Дверь с грохотом распахнулась, и я подняла голову. На пороге стоял Август Берч. Его лицо покраснело, а глаза горели бешенством. Он выглядел так, будто не спал несколько суток.

Я почувствовала легкую тошноту. Почему он не пошел на ужин вместе с остальными? Почему выглядит как псих из дешевого ужастика? Стремная мимика Берча делала его похожим на Стью Мейкера, отчего сравнение с психопатом казалось более чем уместным.

Он шагнул в комнату и закрыл за собой дверь. Она с глухим стуком захлопнулась, и мое сердце тут же забилось сильнее. Для чего бы Август Берч не заявился, добром это явно не кончится.

— Ты! Все это из-за тебя! — голос Берча был рваным, но звонким, почти истерическим. — Мой отец... Он... Я опять поругался с ним! И все это из-за тебя! Это всегда из-за тебя!

Я медленно закрыла книгу, оставляя палец между страниц, и поднялась с кресла. Август был выше меня, я чувствовала, что он пытается подавить мою храбрость криками и дерганными движениями. Асмодей милостивый! Ну зачем он вновь завел эту песню спустя столько лет!

— Август, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно. — Я понимаю, о чем ты. Но если мы поговорим…

— Слишком поздно, — перебил Берч, подходя ближе.

Он сделал шаг вперед. Я обошла кресло, инстинктивно отступая, но вскоре уперлась спиной в книжный стеллаж. Камин горел справа от нас, отбрасывая длинные тени на лицо Августа. Он выглядел как человек, который потерял все и пришел чтобы забрать свое. По крайней мере, именно так он, очевидно, это себе и представлял.

— Ты разрушила мою жизнь! Да я придушить тебя готов! И знаешь что? Мне уже терять нечего! Ты об этом позаботилась…

Я знала, о чем он говорит. От осознания этого меня затошнило сильнее.

— Август, — снова попыталась я, но Берч не желал меня слушать, подступая все ближе ко мне.

— Заткнись! Ты уже наговорилась!

Я словно впала в ступор, и Август этим воспользовался. Он выхватил книгу из моей руки и замахнулся.

Я не успела увернуться, не среагировала вовремя, потеряв те самые драгоценные секунды, которые могли меня спасти .

Я почувствовала удар, а затем боль, острую и обжигающую. «Десять негритят» врезались мне в лицо, и я рухнула на пол, ударившись головой о каминную решетку. В ушах зашумело, и я почувствовала, как что-то теплое потекло от разбитой губы по подбородку.

Кровь.

Август занес руку для второго удара, но в этот момент дверь снова распахнулась.

Я не видела, что произошло дальше. Только тень, метнувшуюся через комнату быстрее, чем я успела что-либо понять. Кавальере не ворвался, он влетел в комнату, как хищник, дождавшийся своего часа. Его движения были резкими, но контролируемыми, а в каждом жесте чувствовалась точность и холодная ярость.

Он схватил Августа за запястье и сжал так, что Берч вскрикнул, а книга выпала из его руки. Затем Киллиан развернул его и прижал к стене, вдавив плечом в камень.