— Я не занимаюсь некрофилией, Сил, — фыркнул Грингрич, бросив на меня презрительный взгляд.

Чертов ублюдок.

Не ты ли пытался залезть ко мне под юбку, когда мы учились на третьем курсе? И ведь тогда его совершенно не смущало, что я была для него вполне живой. Жалкое извращенное подобие колдуна!

Хотя… кто здесь действительно жалок? Ашер?

Или все-таки я?

Мерзкий сынишка фондового магната вел себя низко, но не то чтобы его слова слишком разнились с действительностью.

Я и правда живой труп.

Зомби, который только притворяется живым человеком и не умеет чувствовать должным образом ничего. Наверное, именно поэтому меня так раздражало, когда кто-то пытался напомнить мне об очевидном.

— Я лишь хотела попросить не пачкать мою постель спермой, — произнесла я, не удостоив Ашера взглядом.

Присцилла закатила глаза и кивнула.

Я покинула комнату так же быстро, как и ворвалась в нее.

Ничего из того, на что рассчитывает Грингрич, после брошенной мне фразы с ним не произойдет. По крайней мере, не сегодня и уж точно не в моей спальне.

Борясь с резко возникшим тремором рук, я спустилась вниз, желая разыскать Шона.

Видела бы мисс Дункан все, что творится в Институте Кроули. Хотя... Я более чем уверена, что директриса знает о всех наших пьянках, поцелуях в подсобках, ночных визитах в чужие спальни и прочих нарушениях институтского устава, но закрывает на это глаза. Эта женщина, наверняка, еще помнит свою молодость, оттого и уважает нашу.

После выпуска у каждого начнется другая жизнь среди скучных и хилых смертных. Счета, работа, обязательства и прочее дерьмо, которое обычно называют взрослыми проблемами. Когда, как не сейчас, нам устраивать подобные вечеринки, напиваться до беспамятства, терять девственность и крутить романы с кем попало?

Обойдя весь первый этаж, включая две комнаты отдыха и мужской санузел, в котором кто-то громко истошно блевал, Шона мне найти не удалось. Скорее всего он ушел к себе в комнату или ошивался где-то на улице в компании своих сигарет и не терпящих меня студентов.

Решив проверить второй вариант, я поднялась на третий этаж. Маккартни часто уходил к себе, когда уставал от шумных компаний. Коридор здесь был таким же узким и темным, как и на женском этаже, но воздух казался тяжелее — смесь старого дерева, пыли, и чей-то ужасный одеколон, который, судя по всему, въелся аж в стены, делали свое дело. Лампы горели через одну, оставляя длинные тени на укрытом ковровой дорожкой полу. Пройдя к комнате Шона, я взялась за ручку и распахнула дверь, которую он обычно бездумно оставлял приоткрытой.

Мое предположение подтвердилось и друг оказался здесь.

— Не смог больше слушать песни Сабрины Карпентер? Понимаю, — произнесла я, вплывая в погруженную во мрак комнату Шона.

Закрыв за собой дверь, я прошлась чуть вперед и едва не споткнулась впотьмах об загнутый угол коврика, о существовании которого я не вовремя позабыла. Пошатываясь пройдя мимо висевших над письменным столом постеров с играми World of Warcraft и Baldur’s Gate 3 я добралась до кровати и легла рядом с парнем, кладя свою голову ему на живот. Внутри было непривычно тихо. После оглушительной музыки с первого этажа тишина казалась плотной, мягкой и обволакивающей.

— Что случилось со старой рубашкой? Зачем переоделся? — спросила я, когда поняла, что теперь Шон был облачен в черное. — Хотя… не отвечай.

Послушно промолчав Шон погрузил свою руку в мои лохматые черные волосы. Медленно, почти лениво, он провел пальцами по прядям, распутывая их.

— Как же они меня все задолбали... Присцилла, Ашер… — я подняла на Шона глаза. — Была бы моя воля, отправила бы к праотцам или устроила бы зачистку, как Чистильщик из Безмолвного чтения, помнишь?

Колдун не любил много болтать и предпочитал быть молчаливым слушателем. Именно это мне в нем нравилось больше всего. Шон никогда не осуждал меня за мои мрачные мысли. Никогда не давал непрошенных советов и не делал вид, будто понимает меня. Он просто был рядом в нужные моменты и слушал меня, позволяя моей агрессии и злости на весь мир выходить наружу.

Я знала, что могу доверять Шону. Сама не понимаю, откуда и почему это доверие возникло. Может, все дело в том, что Шон был приятелем Тео, которому я безусловно доверяла? Хотя до его смерти мы не так часто взаимодействовали друг с другом. Наша дружба на пятом курсе возникла так же внезапно, как в небе возникает гроза. Когда Теодор Барнс погиб, часть моего доверия осталась висеть в воздухе, не находя себе место. И Шон, сам того не зная, стал тем, кто это доверие принял и не обманул.

Я никогда не плачу от ментальной боли, даже когда сильно расстроена. Слезы просто не идут. Однако если бы я умела плакать, несомненно, Шон был бы тем человеком, перед которым лить слезы мне было бы не стыдно.

Шон любил наматывать мои локоны на свои пальцы. Волосы мои были разной длины из-за стрижки шегги, от того, играться с прядями ему было интереснее. В эти моменты я чувствовала себя наиболее уязвимой.

Однако сейчас пальцы Шона вдруг легли мне на затылок и принялись массажировать кожу головы. По всему телу забегали мурашки.

Я накрыла ладонью его живот и удивилась внезапно твердому торсу. Шон не был доходягой, но и горой мускулов его нельзя было назвать. Похоже, он все каникулы не вылезал из спортзала. Надо же... Должно быть теперь ведьмочки с других факультетов непременно оценят такие изменения.

Шон и без того пользовался женским вниманием, однако теперь он точно рисковал стать самым желанным парнем Института. Я эгоистично хотела бы, чтобы Шон всегда был лишь моим оплотом, тем человеком, в котором я могла бы прятаться от всего мира и которого не пришлось бы делить ни с кем. Но если колдун вдруг обзаведется своей ведьмой — я не буду мешать. Шон имеет полное право на счастье и любовь, он заслуживает гораздо большего, чем ему когда-либо могла бы дать я.

Закрыв глаза, я наконец расслабилась у него на груди. И слушая бешеный стук сердца, уснула.

А когда проснулась, мне ничего не оставалось, кроме как вернуться в свою спальню, поскольку никого в комнате уже не было.

КИЛЛИАН КАВАЛЬЕРЕ

Прошла всего одна неделя моего пребывания в Англии.

Разница в климате с Италией была тут же раскритикована моими волосами. Медовые пряди, сраженные британской влажностью, то и дело норовили выпрыгнуть из зачеса. Все в точности, как в детстве, когда мать увозила меня из Италии, чтобы повидать наших родственников, в те ежегодные приезды в Лондон мои волосы претерпевали не самые лучшие дни. Разве что, будучи пятилетним, меня не заботило поддержание имиджа моей семьи своим безупречным образом.

Думал ли я, что матери взбредет в голову стать инвестором Института Кроули, в котором она сама когда-то училась? Ну, разумеется, нет. Однако чем Люцифер не шутит, верно? Его потомки весьма целеустремленны и преисполнены амбиций. Мне ли не знать?

Да и мой отец тот еще чудак. Вельзевул бы гордился его чревоугодием. На папаше держится весь итальянский автопром, и неудивительно, что мать комплексует на фоне его заслуг. Впрочем, она предпочитает называть это здоровой конкуренцией. А я предпочитаю — кризисом среднего возраста. Я считаю, что самыми большими достижениями в ее жизни были богатый муж и гениальный сын, до которого ей никогда не было дела. И хоть мне глубоко плевать на то, что мать пытается преуспеть в инвестировании в Кроули и открытии очередного никчемного бизнеса здесь, в Англии, я не был против перевода в Институт. В Тренто, как и в Италии в целом, мне в последнее время стало весьма тесно.

Учеба в Институте Кроули будет отличным стартом для моей будущей карьеры врача-психотерапевта. Люди Великобритании отличаются от вечно веселых и беззаботных итальянцев своей исключительной меланхолией и бессмертной гротескной тоской. Возможно, работая с такими больными, я смогу излечить и самого себя.

Поначалу мне казалось, что жизнь совершенно мной не интересуется, но в процессе взросления я наконец осознал, что на самом деле сам никогда не проявлял к ней должного интереса. Еще с раннего детства я понял, что все колдуны и смертные тривиальны, из-за чего дружил я в основном с отцовскими доберманами, разведением которых занималась моя тетя.