Байрон поставил передо мной чашку с жасминовым чаем и опустился в кресло напротив.

Я перевела взгляд на кружку, взяв ее в руки. Простая, с трещинкой на боку, она была точной копией той, что держал Байрон. Я подарила ему этот набор на свой самый первый учебный день в Институте. В те времена мы были близки...

Я посмотрела на самого Байрона. Его коричнево-фиолетовый костюм выглядел старомодно, но утонченно, а на шее болтался отвратительный ежевичный галстук в полоску. Этот галстук ему подарила я вместе с набором. Тогда он казался мне верхом элегантности.

Внезапно мне стало невыносимо грустно и до боли стыдно за то, как я обошлась с Байроном, чье сердце всегда было для меня открыто. Как в один день перестала делиться с ним своими секретами от родителей, как перестала приходить на чай по субботам, как перестала звать его на прогулки в лес, которые мы так тщательно скрывали от Дункан. Как перестала быть в его жизни. Как сама превратила его в своих глазах в очередного преподавателя Института, стараясь обмануть саму себя.

— Ты давно не заходила ко мне просто так, — сказал он, наконец, то, что вертелось у него на языке последние годы.

Я пожала плечами, стараясь не смотреть на него.

— Было много дел.

— Дел, — повторил он, качая головой. — Люси, я знаю тебя с тех пор, как ты появилась на свет. Проблем с памятью у меня нет, и я отлично помню, что ты всегда находила причину заявиться в мой кабинет. Даже во время особо трудных сессий, малышка.

Я сделала глоток чая, чувствуя, как горячая жидкость обжигает горло. Это помогло хотя бы ненадолго отстраниться от «малышки», которой он всегда называл меня в дни, когда мы были добрыми друзьями.

— Я не хочу говорить о том, что случилось, — сказала я, глядя на чаинки, плавающие на дне чашки.

— Прошу заметить, что я ни о чем тебя в данный момент и не спрашиваю.

— Но ты явно что-то от меня ждешь.

От такого неформального обращения мне стало не по себе. Годы засухи в наших отношениях сделали свое дело.

— Я всегда этого жду.

Он замолчал, и в кабинете повисла тишина. Я смотрела на свои руки, на трещинку в кружке, на обруч света, падающий на пол от настольной лампы.

— Ты злишься на меня, — сказала я твердо, как неоспоримый факт.

Я разбила сердце Байрона, вычеркнув его из своей жизни. Конечно, он имел полное право злиться и даже ненавидеть меня.

— Нет, — вдруг возразил Байрон. — Я на тебя не злюсь.

Лжец.

— Тогда почему ты не заставляешь меня говорить о том, что тебя волнует? Ты всегда заставлял меня. После того случая. С Оливером Берчем.

На лице Байрона тут же расцвела гротескная печаль. Та самая печаль, зародившаяся в его душе пять лет назад.

— Потому что ты уже взрослая, Люсильда. Я не могу заставить тебя делать то, чего ты не хочешь. Я могу только находиться здесь и ждать. Каждый день, месяц. Хоть годы. Для меня это ничего не меняет.

Я почувствовала, как мое проклятое сердце сжалось. Я не ожидала этих слов. Я действительно считала, что Байрон снова начнет расспрашивать, копаться, искать причины и выгрызать из меня ответы. И лучше бы так было. По крайней мере тогда я бы не чувствовала этой боли, стыда и вины, которые накрыли меня после его дурацких слов.

— Я заперлась от тебя, — произнесла я, держась изо всех сил, удерживая слезы. — Ты пытался помочь, а я закрылась.

Байрон медленно поставил кружку на столик.

— Да, знаю.

— И ты не злишься?

— На что? На то, что ребенок, переживший насилие, пытался защититься единственным доступным ему способом, а я этого не понимал? — Байрон поднес сжатый кулак к губам, словно ему сейчас было не легче моего от этого разговора. — Нет, малышка. Я не злюсь на тебя и никогда не злился. Я боялся, что ты никогда не позволишь себе снова доверять кому-то. Что ты проведешь всю жизнь за стеной, которую сама же и построила, а я ничем не могу тебе помочь.

Я почувствовала, как к горлу подступил ком. Я хотела что-то сказать, но слова застревали внутри.

— Я не хотела, чтобы меня жалели, — выдавила я.

— Знаю.

— Я не хотела, чтобы ты пытался меня починить.

— Знаю.

— Я просто… я не знала, как сказать тебе, что мне страшно.

— Знаю, — повторил он. — Я всегда знал это, Люси.

Голос Байрона звучал, как теплое одеяло, согревающее в морозную ночь, как лучи весеннего солнца, проникающие сквозь ароматные ветви сосен, как самый оранжевый закат, выглядывающий из-за шпилей институтских башен.

И тогда я сломалась.

Слезы хлынули из глаз, и я даже не пыталась их сдержать. Я оставила чашку и, уткнувшись лицом в ладони, заплакала. Рыдать каждый день похоже вошло у меня в привычку.

Байрон дал мне несколько секунд, словно начал осторожничать со мной, сомневаясь в каждом своем действии или слове. А потом я услышала, как скрипнуло кресло, как приблизились шаги, как он опустился передо мной на колени. Руки Байрона легли на мои плечи.

— Люси, малышка, — сказал он тихо. — Посмотри на меня.

Я нехотя подняла голову. Его лицо было совсем близко, и я вдруг увидела, что в его глазах блестят слезы. У Байрона получалось гораздо лучше сдерживать их.

— Прости меня, — прошептала я. — Прости, что я была такой глупой и эгоистичной.

— Не ругай себя, ругай меня, — сказал он. — Ты была ребенком, которому причинили страшную боль. И ты сделала то, что считала правильным. Это не было ни глупостью, ни эгоизмом. Это была самозащита, малышка. Прости меня. Тогда я этого не понимал.

— Я оттолкнула тебя. Ты так отчаянно пытался мне помочь, а я захлопнула дверь перед твоим носом.

— Но я ведь все равно остался, — ответил он. — Я всегда буду здесь, Люси. Что бы ты ни сделала. Что бы ни случилось. Я всегда буду здесь. И всегда буду за тебя.

Я смотрела на Байрона, в его успокаивающие глаза, чувствуя, как меня начинает медленно отпускать. Как будто я годами держала на плечах камень, а теперь впервые позволила себе его сбросить.

— Я влюбилась, — сказала я вдруг, сама не ожидая, что произнесу это.

Байрон чуть отстранился, и на его лице появилось выражение, которое я не могла прочитать. Удивление? Радость? Настороженность?

— В кого?

— В Киллиана Кавальере, — ответила я без заминки.

Байрон молчал, и мне тут же захотелось провалиться под землю в самые глубины Преисподней. Я вспотела, пока наблюдала, как он переваривает эту информацию.

— Что ж, — начал он наконец. — В какой-то степени это было даже ожидаемо.

— Ожидаемо?!

— Помимо зависти и ненависти, глядя на него, я всегда замечал в твоих глазах интерес. А после турнира от первых двух чувств, судя по всему, почти ничего не осталось. — Байрон улыбнулся, возвращаясь в свое кресло напротив. — А уж о его взгляде я вообще молчу. Этот мальчик не так прост, как кажется.

— Он не мальчик, — сказала я, и тут же сама удивилась тому, насколько обиженно это прозвучало.

— Для меня все вы — дети, — Байрон пожал плечами. — Теперь я вижу, что он для тебя много значит. И я скажу тебе одно: не бойся этого.

— Но я боюсь, — призналась я. — Я боюсь, что он разочаруется во мне и уйдет.

Страх, едва облаченный в слова, тут же осел на коже неприятным холодком и мне захотелось поскорее от него избавиться.

— Пора перестать считать себя какой-то не такой, Люси, ты не сломанная вещь, требующая починки, — медленно произнес Байрон, и я впервые за вечер поймала его на магическом воздействии Асмодея, которое накрывало меня умиротворяющей аурой. — Ты боишься, что тебя снова обидят. Но если ты не рискнешь, то никогда не узнаешь, что означает быть по-настоящему счастливой. Уж поверь моему опыту.

Я на минуту задумалась о об этом опыте. Я знала о стольких романах Байрона, что смело могла бы называть его антисоветчиком в любовных делах.

Он никогда не скрывал своих похождений. Наоборот, говорил о них с той же легкостью, с какой читал мне сказки перед сном. Я помнила, как на одном из семейных застолий он обмолвился, что за один карнавальный сезон в Венеции крутил роман с двумя десятками женщин. Тогда я решила, что он преувеличивает, однако позже поняла, что, скорее всего, он еще и преуменьшал.