Его жизнь до учебы в Оксфорде и знакомства с моим отцом, была чередой скандалов. Он женился на Аннабелле Милбенк, женщине, которую сам же назвал «принцессой параллелограммов» за ее страсть к математике. Брак продлился год, а затем Аннабелла ушла от него, не объяснив причин, и публика тут же придумала сотню версий, каждая грязнее предыдущей.
В Италии он жил с графиней Терезой Гвиччиоли, замужней женщиной, которая бросила ради него мужа и дом. Ее муж, кажется, был не против. Байрон поселился в его палаццо и писал там «Дон Жуана», пока Тереза играла ему на пианино.
А еще была Маргарита Коньи, венецианская любовница, но она ушла от мужа к Байрону без его согласия, и он не смог ее выгнать. Маргарита устраивала сцены, дралась с другими женщинами, срывала маски с благородных дам, если те позволяли себе слишком много.
Кажется , Байрон любил их всех. И вместе с тем не сумел задержаться рядом ни с одной из них надолго.
— Ты сам то был когда-нибудь счастлив? — впервые спросила я у него.
— Каждый день с момента знакомства с твоими родителями. А прежде это чувство забегало лишь временами ко мне на чай, и исчезало так же внезапно, как и появлялось.
— Тогда почему ты советуешь мне рискнуть?
— Потому что эти моменты, даже если длятся совсем недолго, все равно стоят всего остального, — Байрон допил чай и поставил чашку на блюдце. — Я не жалею ни об одном из них, даже о тех что закончились плохо. Особенно о них… И о том, что осмелился и попробовал.
Байрон замолчал, и ко мне вдруг пришло осознание, что он говорил не только о женщинах и любви. Он говорил о жизни, выборе, о том, что страх — это единственное, что действительно крадет время даже у бессмертных ведьм, у которых этого времени навалом.
— Спасибо, — прошептала я.
— Всегда, пожалуйста, — ответил Байрон и, поднявшись с кресла, потянулся за чайником.
Я улыбнулась, чувствуя, как слезы высыхают на щеках, а сердце вновь открывается тому, кого я обожала и любила с самого детства.
КИЛЛИАН КАВАЛЬЕРЕ
Факультатив Байрона закончился позже обычного. Поскольку всего нас осталось девять человек, Байрон мог уделить достаточно времени каждому. Из-за задержки, к тому моменту, как мы вышли из башни и оказались в коридоре, учебный корпус почти опустел. Все студенты уже давно сидели в обеденном зале, либо разошлись по своим комнатам, как испуганные зайчата.
Я шел рядом с Сарой, слушая ее очередную перепалку с какой-то девчонкой. На каждую реплику у Кэмпбелл находилось свое, филигранно подобранное ругательство. Несмотря на образ отменной грубиянки, за этим фасадом скрывалась на удивление яркая и интересная личность. Сара изучала эльфийский язык, созданный Толкином, и валирийский, который для сериала «Игра престолов» разработал лингвист Дэвид Питерсон. Бабушка Кэмпбелл была уроженкой СССР, поэтому Сара умела и любила читать русскую литературу, которую ей привозили из России. Она даже пересказала мне книгу о голой девушке, восставшей из могилы. Наверное что-то из русской классики.
Еще Сара была мастером игры Dungeons Dragons. Правда сокомандников в реальной жизни ей найти не удалось, и теперь она строила большие надежды на меня и Принц. Сара безупречно разбиралась в IT-сфере, но поступать планировала все равно на режиссерский факультет, мечтая стать вторым Джеймсом Кэмероном. И все это я успел узнал за неделю общения с ней.
Мы почти дошли до выхода из учебного корпуса, когда из-за угла появился профессор Бен Джонсон.
«Алхимия пороков» — факультатив для потомков Вельзевула и Маммона, который я, по понятным причинам, никогда не посещал. Однако о такой истеричной личности, как Бен Джонсон, был наслышан, наверное, весь Институт.
Он был из тех людей, которых природа создавала в спешке, не особенно заботясь о пропорциях. Худой, высокий, с вытянутым, как у гончей, лицом, мистер Джонсон возвышался над толпой студентов, словно маяк, предупреждающий о приближающейся катастрофе. Если встретить профессора в темноте, можно было и правда испугаться: настолько он походил на персонажа из старого малобюджетного хоррора. Кожа на его лице обвисала, собираясь в складки у подбородка и под глазами, отчего казалось, что он никогда не спал. А может, и не ел. Глаза были глубоко посаженными и впалыми, с темными кругами, придававшими ему вид колдуна, который давно смирился с тем, что мир его не понимает.
Грязные коричневые волосы торчали клоками в разные стороны, словно их обладатель только что пережил удар током или просто принципиально не пользовался расческой. Профессор постоянно поправлял их длинными, костлявыми пальцами, но это не особо помогало. Одет мистер Джонсон был в вечно помятый коричневый пиджак с заплатками на локтях, из карманов которого торчали колбы с мутными жидкостями и засаленные тряпки.
Но самое неприятное в нем был взгляд. Безумный, лихорадочный, он встречал им каждого с одинаковой смесью раздражения и обиды на весь мир. Казалось, Джонсон считал, что все вокруг ему что-то должны: уважение, внимание, признание. И когда не получал этого, он начинал жаловаться, брызгать слюной и махать руками.
Сегодня он был особенно взвинчен. Профессор Джонсон вцепился в руку директора Дункан, которая шла ему навстречу.
— Хелен, это переходит все границы! — воскликнул он, сотрясая голосом стены коридора. — Барнс прогуливает мои занятия с самого начала учебного года! А теперь она вообще решила бросить учебу! Изнеженная лентяйка! Я требую, чтобы вы приняли меры!
Дункан что-то тихо ответила ему, но я не разобрал слов. Джонсон не унимался, он махал руками и топал ногами, как ребенок которому отказали в сладком. Мы с Сарой прошли мимо, стараясь не привлекать внимания, и я услышал, как Дункан устало вздохнула.
— Я поговорю с ней, Бен. Обещаю.
Когда мы вышли на улицу, Сара фыркнула:
— Бедная Силли. Она, конечно, та еще стерва, но Джонсон — это что-то с чем-то. Он может вывести из себя даже святого, что уж там говорить о такой, как Барнс.
— Бедная Дункан, — вздыхая, поправил я.
Мы пересекли двор и вошли в жилой кампус. Я направился к лестнице, но заметив, что Сара идет за мной, минуя свой этаж, остановился.
— Разве тебе не на второй?
— Мне нужно кое-что взять, — неуверенно пробормотала Сара, глядя на ступени.
Я пожал плечами. Мы поднялись на третий этаж, и я уже собирался попрощаться, как Сара остановилась у двери моей комнаты.
— Киллиан, — позвала она тихо.
Я посмотрел на Сару и вдруг понял, что она нервничает. Сара Кэмпбелл никогда не нервничала. Она всегда была громкой, дерзкой и уверенной в себе хулиганкой. Но сейчас Сара стояла, теребя край черного худи, и явно не решалась сказать то, ради чего поднялась сюда.
— Что?
— Можно я войду? — спросила она. — Мне нужно… взять кое-что.
— В моей комнате? Что именно?
— Кофту Шона, — сказала она, и я заметил, как ее щеки чуть порозовели. — Одну из его кофт.
Я смотрел на нее и чувствовал, как в голове начинают складываться кусочки пазла.
Сара Кэмпбелл, которая без веской причины никогда не сунулась бы в мужское крыло, стояла перед дверью моей комнаты и просила кофту Шона. Не книгу, не конспект, не какую-то обыденную вещь. Кофту.
Я открыл дверь и пропустил ее внутрь.
— Ты ведь понимаешь, что он еще вернется, да? — спросил я, закрывая дверь.
— И что с того? — она сразу напряглась. — Кавальере, я просто хочу взять кофту! Мне... мне холодно.
— В Институте топят.
— Значит, плохо топят!
Я усмехнулся, но не стал давить. Видимо, у Кэмпбелл действительно образовался дефицит одежды в шкафу.
Сара подошла к кровати Шона и остановилась. Я видел, как она смотрит на его вещи: на вязаную коричневую кофту, которую он часто носил, на книгу, лежащую на тумбочке, на его подушку с новой наволочкой, которую я натянул вместо испачканной.
— Ты можешь не врать мне, Кэмпбелл. Я не слепой, и уж точно не тупой.
— О чем ты? — она резко обернулась, и в ее глазах вспыхнула знакомая мне злость.
