Он усмехнулся — так, словно заранее знал ответ на собственный вопрос.

— Не ожидал, что такая бездарность вообще способна меня обойти.

Я невольно сжала кулаки.

— А, кажется, я знаю, кто вы, — сказала я. — Тот самый адвокат, Оскар Данн, который вытащил моего начальника из постели ранним утром, чтобы выплеснуть на него всё своё отчаяние по поводу того, что Кан Тэо вас уволил?

Не дожидаясь ответа, я добавила:

— Не ожидала, что проигравшие адвокаты выслеживают своих преемников у здания суда, чтобы пожелать им приятного дня. У вас, видимо, совсем пусто в расписании.

Он моргнул, не рассчитывал на быстрый ответ, но тут же взял себя в руки.

— Видно, что вы новичок, — сказал он, не дожидаясь, пока я отвечу что-то ещё. — Ни одного серьёзного дела за душой. Почуяли запах больших денег?

— Дело проигрышное, — добавил он, не дав мне и рта раскрыть. — Глупо надеяться, что случится чудо и у вас что-то получится.

Переубеждать его я не собиралась — да и тратить на это время казалось мне бессмысленным.

— Вы мне не ровня, — добавил он, коротко скривив губы. — С удовольствием понаблюдаю, как ваше дело развалится с треском, а вместе с ним и ваша карьера, которая толком не успела начаться.

— Спасибо за поддержку, — сказала я, демонстративно фыркнув, и пошла дальше, не оборачиваясь.

Снаружи я держала лицо — деловое, спокойное, слегка снисходительное. Внутри без остановки повторяла одно и то же, как мантру: ты акула. Ты акула, и ты утрёшь нос этому слизняку так, что он неделю не отмоется.

Характер у него был мерзкий — этого не отнять. А злость такого масштаба редко остаётся только словами: люди, способные унижать коллег по цеху у порога суда, обычно на разговорах не останавливаются. Мысленно я добавила его в список тех, кто вполне мог заплатить кому-то за конверт в моей машине.

Я достала телефон и, пока шла к главному входу, набрала короткую заметку: «Оскар Данн — проверить алиби на вчерашний вечер». Палец завис над экраном ещё секунду, и я добавила вторую строку: «Мин Хо — то же самое».

Не дойдя до главного входа, я услышала рёв мотора и почти сразу — крики. Чёрная машина затормозила у главной лестницы, и из неё вывели Тэо — с той театральной торжественностью, с какой обычно выводят не подсудимого, а приговорённого к показательной казни.

Журналисты слетелись мгновенно, будто всё это время прятались за углом в засаде, и, стоило появиться виновнику торжества, высыпали разом: микрофоны, вспышки, перекрикивающие друг друга голоса — «Это вы его убили?», «Как вы это сделали?», «Признаёте вину?». Конвоиры прокладывали дорогу локтями, оттесняя особенно настойчивых, а сам Тэо шёл сквозь весь этот хаос невозмутимо, не сбавляя шага.

Выглядел он, надо признать, прекрасно — для человека под следствием подозрительно прекрасно: тёмный пиджак, брюки в тон, рубашка молочного цвета, лицо ледяное и совершенно нечитаемое, ни одного взгляда в сторону камер. Поравнявшись со мной, он остановился, оглядел мой сегодняшний костюм, и закатил глаза. Рассчитывал, видимо, на что-то менее катастрофическое.

Я кивнула ему в знак приветствия. Он не ответил — одарил меня взглядом, полным холодного презрения, и прошёл мимо.

— Вот зараза, — тихо пробормотала я и вошла в здание последней, когда все остальные уже скрылись внутри.

Зал суда выглядел точно так же, каким я его помнила по прошлым визитам, — просторный, с высокими сводами и рядами тёмного дерева, отполированного десятилетиями заседаний. Непривычным было другое: сегодня он был забит под завязку — зрители сидели плечом к плечу, кто-то стоял у стен, не найдя свободного места.

Раньше я бывала здесь только наблюдателем — тихо сидела где-то на задних рядах, следя за чужими процессами. Сегодня всё было иначе. Сегодня в этом зале была я, и защищала не мелкого хулигана с разбитой витриной за плечами, а шеф-повара, которого знает весь город. Самого Кан Тэо.

От этой мысли голова закружилась настолько приятно, что я на секунду позволила себе помечтать: вот я уверенно расхаживаю перед скамьёй, парирую каждый довод прокурора одной точной фразой, зал замирает, судья кивает, впечатлённая моей аргументацией, а Тэо поднимается со своего места и, глядя на меня с нескрываемым восхищением, объявляет всему залу, что не ошибся, наняв меня, и готов сотрудничать со мной до конца жизни.

Я хихикнула — вслух, совсем некстати.

— Вы чего хихикаете?

Голос рядом вернул меня в реальность быстрее, чем я успела опомниться. Тэо смотрел на меня с искренним недоумением.

— Не переживайте, — шепнула я, приходя в себя. — Сегодня я решила пожалеть ваши нервы.

— Мои нервы уже ничто не спасёт, — холодно сказал он.

— Я сегодня даже надела свой счастливый костюм. Специально переоделась.

Тэо приподнял бровь.

— Счастливый костюм? — повторил он с сарказмом.

Я не приняла это на свой счёт.

— Кстати, — я понизила голос, — я была в «Sol». Разговаривала с Мин Хо и одним из официантов.

Он резко повернул голову.

— И?

— Расскажу подробно, когда всё это закончится.

— Вы специалистка по несвоевременным откровениям, — пробормотал он, но спорить не стал: пристав уже призывал зал к тишине.

Судья — женщина лет шестидесяти с идеально прямой спиной и очками на цепочке — кивнула прокурору, разрешая начать.

Прокурором оказалась женщина лет пятидесяти с голосом, способным заморозить воду в графине. Она перечисляла факты против Тэо сухо, по пунктам, как зачитывают список покупок: отпечатки, яд, мотив, отсутствие раскаяния. Ни разу не сбилась, ни разу не заглянула в бумаги — было видно, что она хорошо подготовилась.

— Обвиняемый обладает специальными знаниями в области токсикологии, доступом к редким ядам и репутацией человека, который решает конфликты по-своему, — говорила прокурор ровно, но с нажимом, вбивая каждое слово отдельным гвоздём. — Учитывая резонанс этого дела и внимание прессы, освобождение подсудимого станет прецедентом, который подорвёт доверие к системе правосудия. Отпустить его — значит создать риск для общества.

— Ваша честь, если позволите, — я не удержалась и подала голос раньше положенного, — обвинение только что признало вслух, что этим делом интересуется пресса. Хотелось бы верить, что решение будет основано на фактах, а не на количестве камер в зале.

Судья постучала кончиком ручки по бумагам, универсальный сигнал «сядьте и подождите своей очереди», но взгляд её на миг смягчился — почти одобрительно.

— У защиты будет слово, адвокат. После обвинения, — сухо заметила она.

Прокурор тем временем продолжила, не сбавляя обороты: заговорила о репутации Тэо как человека, привыкшего добиваться своего любой ценой, о его вспыльчивости, о слухах среди персонала кухни. По тому, как тщательно она подбирала формулировки, было ясно: обвинение не просто хочет посадить моего клиента. Обвинение хочет выиграть это дело, громкое, с журналистами в зале, и превратить победу в строчку для будущего повышения.

— Ваша честь, — начала я, поднимаясь, когда пристав наконец объявил слово защите, — обвинение говорит о человеке, готовом бежать при первой возможности.

От резкого движения я случайно задела локтем голову Тэо — он дёрнулся вперёд от удара с такой силой, что чуть не впечатался лбом в стол. По залу пробежал смешок. Тэо выпрямился и одними губами беззвучно произнёс что-то — разобрать я, к счастью, не успела, но наверняка не комплимент.

— Простите, — почти шёпотом сказала я ему и, не сбавляя темпа, продолжила: — У моего клиента есть ресторан, репутация, которую он строил больше десяти лет, и просроченный два года назад загранпаспорт — не самый убедительный портрет человека, который планирует побег.

— Ресторан «Sol» и квартира, где он живёт, оформлены на его имя, — добавила я. — Оба объекта останутся здесь, даже если сам он решит сорваться в бега, — чего, повторюсь, он делать не планирует. А до этого дела за пятнадцать лет в профессии на нём нет ни единой судимости. Ни одного привода. Стороне обвинения придётся объяснить суду, с какой именно минуты человек с такой репутацией вдруг стал тем, кого нужно бояться.