Ханна

— Ты правда думаешь, что в это кто-то поверит?

За дверью кто-то не сдерживался — голос звенел от злости, каждое слово било, как удар по столу. Я стояла у той самой двери, куда меня направили пять минут назад.

Это было одно из тех крупных отделений полиции: карманников и пьяных дебоширов сюда не привозят — для них есть участки поближе к дому. Сюда свозят дела, за которыми потом полгода следят журналисты. Сегодня здесь держали настоящую крупную рыбу. И я уже второй день охотилась именно за ней.

В коридоре пахло растворимым кофе и чем-то хлорным. По коридору навстречу мне вели двоих в наручниках — лет сорока на вид, оба с многодневной щетиной и тяжёлыми, скользкими взглядами: с такими лучше вообще не пересекаться по пути. Один, поравнявшись, присвистнул:

— Малышка, ты ко мне?

Я осталась стоять на месте, глядя прямо перед собой, так, словно их тут и не было.

— Зачётный зад, — донеслось уже из-за спины. — Вот выйду, найду, и мы с тобой повеселимся.

Договорить он не успел: конвоир коротко дёрнул его за плечо. Второй заржал в голос. Мне стало неуютно, но значения я этому не придала — сегодня был не тот день, чтобы отвлекаться на подобное.

— Отпечатки твои. Сейф твой. Яд твой, — продолжал голос за дверью. — И ты хочешь мне сказать, что не помнишь, как его доставал?

— Я повторяю сотый раз, что не убивал его.

Это был другой голос — ниже, тяжелее. В нём не было раскаяния, только упрямство.

— Конечно. Не устал твердить одно и то же? — Первый голос усмехнулся коротко, без веселья. — Думаешь, деньги и связи тебя вытащат? Сгниёшь в тюрьме.

Я стояла у двери и уже прокручивала в голове сценку, как в кино, как это будет выглядеть. Я распахиваю дверь. Одним взглядом ставлю зарвавшегося следователя на место — что-то короткое, ледяное, такое, после чего он молча выходит из комнаты. Клиент поднимает голову, видит меня, и его плечи опускаются — ровно так, как это обычно снимают крупным планом под музыку. Он понимает: сейчас всё изменится. Потому что пришла я.

Дальше в этом кино он благодарит меня, искренне, без сарказма, за то, что взялась за его дело. Тут же подписывает контракт, не глядя. А на следующий день начальник вызывает меня в кабинет, жмёт руку и говорит, что выделяет мне отдельный кабинет и личную помощницу в придачу. Я представила лицо этой воображаемой помощницы и не удержалась — хихикнула вслух, прямо тут, в полицейском участке.

Мне очень нужно было это дело. Не «хотелось бы» — очень нужно, до зубного скрежета.

Я не затем пять лет корпела над кодексами, чтобы разбирать пропажу соседского гнома или делить винил между Дорофеевыми. И уж точно не затем спорила с преподавателями на госэкзаменах, чтобы измерять рулеткой забор, который кто-то подвинул на жалкие двенадцать сантиметров. Всё это была возня для стажёров. А это дело пахло громким скандалом, статьями в газетах и настоящей охотой.

Если я не заберу дело шеф-повара сегодня, завтра меня выставят из конторы. Там последние полгода всё держится на честном слове, платить лишнему человеку никто не собирается, а из лишних я — самая свежая. Зато такое дело — это не просто шанс удержаться. Это деньги, про которые на заборах и гномах не мечтают. И имя, после которого меня наконец начнут воспринимать как адвоката, а не как девчонку, которая приносит кофе.

Начальник сказал: гиблое дело, даже не суйся. А я не верила ни секунды, что человек с репутацией такого уровня мог настолько глупо подставить сам себя. Слишком идеально всё сходилось. Идеальные вещи вызывают у меня подозрение с детства.

Я достала из сумки маленькое зеркальце. Весь день остался позади, а перед таким клиентом лучше не появляться размазанной: он человек из другого круга, и выглядеть нужно презентабельно. Быстро проверила, не размазалась ли тушь, и бросила себе пару тренированных взглядов исподлобья, тех самых, что должны были выглядеть хищно и убедительно.

— Ты акула, — сказала я самой себе в отражении. — У тебя всё получится.

Убрав зеркальце обратно в сумку и повесив её на плечо, я решительно взялась за ручку и потянула дверь на себя.

Дверь оказалась заметно тяжелее, чем я рассчитывала. Вместо эффектного распахивания получился жалкий рывок в пустоту — она поддалась едва на ладонь. Пришлось хвататься уже обеими руками и тянуть всем весом, попутно подумав, что стоило бы всё-таки иногда доходить до тренажёрного зала, а не только оплачивать абонемент. Кое-как протиснувшись в узкую щель между дверью и косяком, я осталась стоять там, придерживая створку ногой, — вальяжно, насколько вообще можно быть вальяжной в такой позе.

Следователь, навалившийся над столом прямо напротив задержанного, и сам задержанный уставились на меня с одинаковым изумлением, будто в комнате появилась не я, а нечто, чему здесь совсем не место.

Я не собиралась терять инициативу.

— Это мой клиент, — сказала я как можно твёрже. — С этой минуты все разговоры с полицией — только в моём присутствии.

Следователь окинул меня оценивающим взглядом с ног до головы, не спеша, будто прикидывал стоимость на аукционе.

— Вы кто? — протянул он.

— Ханна Вейл. Адвокат задержанного.

Я решила, что пора наконец войти в комнату, а не торчать в дверях, и сделала быстрый шаг вперёд. Дверь тут же захлопнулась — и с глухим стуком прищемила мой твидовый пиджак на спине.

Я дёрнулась вперёд по инерции и чуть не упала: пиджак держал крепко. Попробовала развернуться боком, как краб, — бесполезно. Попыталась вывернуть плечо, вытащить руку из рукава и стянуть пиджак со спины, но рука застряла на полпути, и я на несколько секунд замерла в позе, которую сама постеснялась бы описать вслух. Ткань держала намертво, руки оказались прижаты к бокам, и я не могла вытянуть их вперёд, чтобы дотянуться до ручки.

Пришлось, глотая гордость, обратиться к следователю — стараясь, чтобы это прозвучало буднично.

— Откройте дверь, пожалуйста.

Он медленно выпрямился.

— Что, простите?

— Дверь. У меня пиджак зажало, я не могу сдвинуться с места, — сказала я тем же ледяным тоном, каким минуту назад представилась, хотя всё моё достоинство в этот момент держалось исключительно на честном слове. — Пожалуйста.

Он не торопился. Подошёл к двери вразвалку, и по лицу было видно: настроение у него за последние полминуты заметно поднялось.

— Ручка за вашей спиной, — сказал он. — Придётся подойти ближе, иначе не дотянусь.

Он шагнул вперёд, так близко, что я почувствовала тепло его дыхания у виска, и потянулся рукой мимо моего плеча. Я успела разглядеть небритую щетину и уловить лёгкий запах кофе.

— Расслабьтесь, — добавил он с ленивой ухмылкой, не отстраняясь

Раздался щелчок, натяжение на спине ослабло — и я тут же шагнула вперёд, подальше от него, стараясь, чтобы это выглядело как достойное отступление, а не бегство.

Следователь остался стоять на месте — с улыбкой, которую даже не пытался спрятать. Снова оглядел меня с головы до ног, перевёл взгляд на задержанного и сказал:

— Скоро свидимся.

Он вышел, и дверь за ним резко хлопнула.

Я мельком огляделась. Комната внутри оказалась именно такой, какой её рисуют в кино, только менее убедительной: облупившаяся краска на стене, стол, привинченный к полу, и красный огонёк камеры под потолком, мигающий с равными промежутками, как метроном, отсчитывающий секунды.

Я поправила пиджак, стараясь вернуть себе хоть какое-то достоинство, и повернулась к человеку за столом. На его лице читалось открытое недоумение, словно в комнате находился клоун.

Это был Кан Тэо — один из самых известных шеф-поваров города, обладатель звезды, которую большинство поваров не получают за всю карьеру. Его нынешний ресторан «Sol» открылся всего пару лет назад — уже после долгого перерыва, который последовал за скандальной статьёй критика: именно из-за неё десятью годами раньше закрылось его самое первое заведение. С тех пор о Тэо писали как о гении с невыносимым характером: он то увольнял су-шефов за пересоленный бульон, то отказывался готовить для министров, если их бронь была меньше чем за месяц.