Через несколько дней изначальное, до потери дара речи, восхищение дополнилось жгучим любопытством. В тот момент ему было интересно все о ней: от деталей проводимых ею изысканий до того, как при улыбке появляются ямочки на ее щеках. Он тогда многому научился: и тому, как эффективнее общаться с людьми, и тому, как проектируются модели питания, что неожиданным образом пригодилось на Нью-Церере.

А потом он начал понимать, что такое любовь. И параллельно — что ни у него, ни у его товарищей, ни даже у Альберта не получается встроиться в нормальное общество. Борис Самирович тоже это видел. Он начал говорить о новой экспедиции. Тогда Вернон принял мучительное решение не сближаться с Малиникой. Вейвер, он был неуместен в ее жизни и боялся ненароком разрушить ее мир, ее планы и мечты. Именно тогда Ямакава впервые подумал, что не хочет, чтобы его весьма вероятная гибель оставила шрам в ее памяти.

То был тяжелый месяц. Проклятая «прививка» сработала не меньше десятка раз, но постепенно боль притупилась, а его чувства переродились вот в это абстрактное, почти ненастоящее тепло внутри. За время экспедиции на Нью-Цереру образ Малиники, где-то там, на другом конце галактики планирующей освоение нового мира, стал совсем нереальным, сказочным. «А потом мы вернулись. И ты снова стала обретать черты реальной женщины». Со своими мыслями. С голосом. С запахом. «Ради этого стоило вернуться».

Ямакава продолжал держать дистанцию, и напрямую с Вязиницыной они почти не общались, но Семенов часто говорил о ней. Многие говорили о ней. Многие восхищались.

Вернон усмехнулся. О первом предложении завести семью он узнал раньше самой Вязиницыной, еще до отлета на Нью-Цереру. Парень, решившийся на это, зачем-то счел нужным сначала уведомить Алию. Вернон же просто стоял рядом. Ни тогда, ни сейчас в нем не было ни зависти, ни ревности. «Семья?» Вернон вспомнил сегодняшние объятия Джамиля. «У меня есть семья. И я спаян с ними настолько крепко, что притяжением черной дыры не оторвать». Только вот семья эта принадлежала миру вейверов, холодному и жестокому, пахнущему гарью и смертью, а все остальные люди, и Лидия, и даже Семенов, — они были в том, другом мире, там, где счастье — это не короткое мгновенье, когда ты выныриваешь из страшного несущегося потока в тщетной попытке отдышаться, нет, там радостные моменты можно собирать, как цветные стеклянные бусины, нанизывать на нитку времени и в конце дня обнаруживать, что их больше, чем серых или черных. Тот мир… он всегда казался Вернону немного ненастоящим, словно отделенным прозрачной стеной, тонкой, почти невидимой, но ощутимо прочной. И Малиника была единственным человеком, кто раз за разом эффективно эту стену разрушал.

И вот сейчас, стоя рядом со спящей Малиникой в темном, освещенном лишь двумя ночниками лазарете, глядя на ее спокойное и удивительно реальное лицо, Вернон чувствовал, как вина внутри него перерождается в желание исправлять последствия, предотвращать ошибки и искать пути делать мир лучше. Это тоже было счастье, но ему впервые не хотелось навсегда запечатлеть его в памяти. «Потому что счастье теперь поселилось во мне. Оно не может пройти. Его нельзя отобрать». И он сам, и его любовь прошли до этой ночи долгий путь.

«Это ничего не меняет».

* * *

Наземная база, 2550-07-26 05:01

Кевин, как обычно, пришел на завтрак раньше всех и устроился в углу столовой, хотя теперь, когда многие работали в Деревне и из-за разницы во времени вставали очень рано, это стало непросто. Народу пока собралось немного: три смены в день помогали распределить нагрузку на инфраструктуру, а сегодня тридцать человек вообще дежурили в Деревне. Кевину очень хотелось там побывать. Привезенные оттуда материалы выглядели невероятно вдохновляюще: архитектура, ставшая летописью непростой истории поселения, от простых утилитарных форм из высокотехнологичных сэндвич-панелей в самом начале, через необычные конструкции из подручных материалов и не предназначенных для строительства кусков какого-то оборудования к сложным и красивым деталям вроде деревянной резьбы или вставленной в проем окна пластины полупрозрачной слюды. Все это со временем вплелось в ткань окружавшего Деревню леса. Да что там! Некоторые небольшие домики, похоже, вырезаны прямо в стволах огромных деревьев! Даже люди, жившие там, выглядели необычно: кожаная одежда, плетеные пояса, вышивка, браслеты и кулоны — все плоть от плоти Вудвейла. Кевин представлял, как он, словно настоящий этнограф, мог бы ходить от одной избы к другой, зарисовывать эскизы, разговаривать с хозяевами, изучать их традиции и обычаи, чтобы потом открыть их самобытную культуру миру и вместе с тем вплести их видение в узор ковра человеческой цивилизации.

На экране ДР-очков застыл один из его любимых снимков: изображение просторной комнаты с плавно изгибавшимися стенами. По полу помещения расходились неровные концентрические круги. Стол, тоже сделанный из доски с немного волнистым краем, две скамьи. Справа — глинобитная печь, выложенная узором из разноцветных камушков. Слева, возле входной двери, вместо окна в стене — несколько круглых дырочек, каждая сантиметров по семь-десять в диаметре, «застекленных» тонкими лепестками перламутра. Солнечные зайчики от них собрались вместе, словно обсуждая, почему комната пуста. Для этого чудесного поселения Кевин проектировал водозабор и очистительную станцию. Удаленно. Кевин торопливо отхлебнул привычную черную жижу, чтобы убедить себя, что это от ее горечи защипало в носу. Вероятность того, что ему когда-нибудь удастся поговорить с хозяевами Деревни, таяла с каждым днем.

Стиснув зубы, главный архитектор колонии сморгнул, отключая картинку, и оглядел столовую. Хмурые, усталые лица, приглушенные голоса, торопливое шарканье пластика по пластику. «Кажется, нам нужна суббота».

* * *

Наземная база, 2550-07-26 04:50

Малиника проснулась на удивление свежей и отдохнувшей. Села в реаниматоре, потянулась. Медицинская автоматика тут же включила над ней медленно нарастающее белое освещение, хотя помещение уже и так заполнял холодный утренний свет.

Первое, на что упал взгляд Вязиницыной, — спавший на кушетке Ямакава. Удивительно, как он, такой огромный, без труда балансировал на узковатой даже для обычного человека полке. У его изголовья на каком-то ящике стоял огромный, литра на полтора, плотно закрытый бокал с питательной смесью. Под ящиком лежало два отключенных гравиблина.

Уже сидевшая за терминалом Лидия, услышав, что Малиника зашевелилась, тут же оторвалась от своих графиков, подошла. Густые черные брови мрачно нахмурены, под карими глазами на ее широком лице — темно-синие тени, но Вязиницына как-то сразу поняла, что антитела работают и выход из кошмарной ситуации найден.

Подруги встретились взглядами и улыбнулись. Лидия бросила взгляд на часы на экране реаниматора и обернулась к Ямакаве.

— Вернон, вставай. У тебя полчаса на завтрак и зарядку.

Он вздрогнул, просыпаясь.

— Вон там, возле терминала, есть полноценная раскладная кровать.

— Ну и что? — пробурчал вейвер, медленно, с трудом принимая сидячее положение.

Лидия критически вскинула бровь и вернулась к компьютеру.

— Твоя иммунная система здорово потрудилась. Видимо, из-за прессинга отравляющих веществ отбор антител пошел в сторону оптимизации энергозатрат на их выработку и на блокировку вируса. Эти антитела могут присоединить к себе до трех сотен вирусных частиц каждое, полностью их блокируя. К тому же они обладают небольшим вакцинирующим эффектом, стимулирующим выработку собственных антител. Выработка антител в твоем теле пока что не замедляется. Это значит, что мы сможем производить сорок-пятьдесят доз в сутки. Конечно, многим пациентам потребуются многократные инъекции, но текущий прогноз показывает возможность полного избавления от вируса с выработкой устойчивого иммунитета у как минимум тридцати семи процентов пациентов, и оценки будут расти.