Вернон некоторое время молчал, поджав губы. Лидия напряженно следила за ним, но не видела никаких признаков беспокойства. «Кого я обманываю? Прочесть твои эмоции не смогли даже самые совершенные психологические тесты!»

— Знаешь… — наконец начал Ямакава, медленно, подбирая слова. — Я даже Робу не говорил, но в вейвах, эта «прививка», она иногда срабатывала, когда опасность угрожала не мне, а другим.

Лидия понимающе кивнула.

— Это может объясняться действием зеркальных нейронов. — Она подошла, положила руку на его плечо. — Сочувствие — замечательная вещь, но в текущей ситуации ты только зря себя измотаешь.

— Лидия, я похож на того, кто так легко поведется на когнитивные искажения? — спросил Вернон резковато и очень буднично, разбивая магию голоса врача.

— Нет. Но ты очень похож на того парня, который тут четыре дня парализованным валялся, а до этого дегустировал местные психотропные грибы, — в тон ему ответила Маккой.

— У меня повреждение мозга, о котором я не в курсе?

Лидия вновь тяжело вздохнула. Повреждения мозга у Ямакавы не было.

— Вернон, есть люди, которым твое внимание принесет намного больше пользы. Ты когда последний раз нормально разговаривал с Семеновым? Год назад? Два? Он единственный, кто обязан думать не только о ближайших днях или месяцах, но и просчитывать долгосрочные последствия всего происходящего. Твоя поддержка и светлая, рациональная голова были бы ему не лишними.

Ямакава молчал, упрямо стиснув зубы.

— Если не готов лететь на станцию, помоги в теплицах Ани. Она очень за тебя испугалась, и ей будет легче, если она увидит, что все более-менее обошлось. И поговори с Арчибальдом. Он тебя несколько часов в Винегрете искал. Он прекрасный профессионал, но на тебя смотрит, как на кумира. Кто знает, скольких сил ему стоило не послать в вакуум все принятые решения и протоколы и не броситься в чертов лес самому, на твои поиски. Вот кому твое сочувствие действительно пришлось бы кстати.

— Среди самых первых пациентов, тех, кто, скорее всего, заразился непосредственно от меня, есть девочка. — Голос Вернона был сухим, как осенние листья. — Если бы она и еще один человек обо мне не позаботились, я бы сдох от обезвоживания еще до того, как оказался в их поселении.

Лидия закрыла глаза. Чего-то такого она и ожидала, когда на базу вместе с несколькими мужчинами привезли ребенка.

Взгляд Ямакавы вдруг стал обжигающе холодным, вейвер отстранился. Рука врача соскользнула с плеча и беспомощно повисла вдоль тела.

— Ты не веришь, что даже с антителами она выживет. — Вернон не спрашивал, он констатировал факт.

— Ее биологический возраст около двенадцати. Иммунонаивные люди в этой когорте не переживают встречу с хилмидским гриппом.

— Почему? — В голос Ямакавы вернулись объем и деловитость.

— Несколько десятков тысяч случаев, ни одного выздоровления… — Лидия открыла планшет и одновременно направилась к терминалу. «А правда, почему?»

— Меня привили в четырнадцать, РНК-вакциной, перед самой отправкой в системную агломерацию Хилмида. Помню, двое суток провалялся полусонный. Раз вакцина действует на подростков, то почему бы иммунитету не справляться и с живым вирусом?

Лидия открыла статистику. Тридцать шесть тысяч. Из них двадцать восемь — до внедрения вакцины, оставшиеся восемь — случайные вспышки из-за недосмотра или халатности: задержка поставок на отдаленные станции, пропуск дополнительной вакцинации при покидании системы Хилмид, а однажды заразившаяся шестилетняя девочка сбежала за старшим братом в скаутский лагерь, в туманности Календула в окрестностях Амберлейка. Это и была самая большая вспышка, почти пять тысяч.

— Последний случай — сто тридцать лет назад. — Лидия развернула применявшиеся стратегии лечения. — Только для тысячи трехсот пяти пациентов применялись искусственные антитела.

— У нас антитела будут естественные и идеально подходящие к этому варианту вируса.

В едва заметном отражении на экране Лидия видела, что стоящий за спиной Ямакава сверлит ее взглядом, но не поворачивалась. Вдруг лицо Вернона тронула мягкая улыбка.

— Мы ведь поставим эксперименты на детях? — сказал он одновременно серьезно и весело.

Лидия резко обернулась. Если бы он попросил помочь девочке, даже если бы умолял как можно быстрее ввести ей антитела, если бы угрожал или если бы пафосно вышел, ничего не сказав, Лидия выбрала бы протокол и направила все усилия на борьбу за жизни взрослых. Но фраза Вернона, эта сложная интонация и, главное, ее смысл — она так точно сложилась с ее мыслями о том, что статистика подростковых жертв похожа не столько на закономерность, сколько на неудачное стечение обстоятельств и что в годы основания Хилмида и технологии производства искусственных антител были не такими уж совершенными, да и мощности могли быть ограничены, как у них сейчас. «Ямакава естественным образом перерабатывает калории в антитела прямо в своем теле эффективнее любого фармакологического завода. А в логах сканирования химических реакций наверняка найдется полный каскад того, как он это делает. Значит, если проверка на эффективность будет успешной, мы сможем позже этот каскад воспроизвести в биореакторе и получить лекарство. Будет глупо не попытаться спасти детей».

— Как ты это делаешь?

— Что? — На лице вейвера — искреннее недоумение.

Лидия прищурилась.

— Слова так убедительно подбираешь.

Вернон нахмурился. Он действительно не понимал вопроса.

— Ладно, неважно. Иди поешь. Много. И постарайся хоть что-то не жидкое. — Врач, захваченная новой идеей, обернулась назад к терминалу.

За спиной тихонько прошуршала закрывающаяся дверь. Идея о влиянии присутствия Ямакавы на шансы выздоровления уже тоже не казалась Лидии когнитивным искажением.

* * *

Наземная база, 2550-07-25 10:55

Выйдя на улицу, Вернон осмотрелся. Солнечный день. Теплый, очень вкусный воздух. Ямакаве потребовалось некоторое усилие, чтобы убедить себя: и двойные искорки в каплях на еще влажной от ночного дождя траве, и большая золотистая стрекоза, присевшая на колосок, так же реальны, как четыре часа перекачивания крови и неприятное ощущение в желудке.

По небу бегут мелкие облачка. Эти клочки небесной ваты не могут закрыть оба солнца одновременно и тем самым создают странную, тревожную игру теней, делающую идиллический день еще менее настоящим.

Хотя, может, дело вовсе не в тенях. У посадочной площадки суетились роботы-погрузчики и люди. Вроде бы точно так же, как за день до того злополучного вылета в Винегрет за пробами, только вот Вернон слышал в голосах и видел в движениях колонистов тщательно скрываемую нервозность.

Но сейчас Ямакаве не до них. Он сосредоточился на внутренних ощущениях. Тело казалось неимоверно тяжелым. Огромные мышцы ощущались как толстенный шерстяной тулуп, который напялил на него Джамиль, когда Вернон первый и последний раз согласился слетать с ним на охоту. Это была какая-то имитация древних практик, с пороховыми ружьями и неудобной одеждой. Вернону не понравилось.

Он медленно отошел к скале. От нагретого бежевого с белыми и красными прожилками камня исходил жар.

Вдруг скала зашевелилась: дюжина мелких ящерок брызнула врассыпную. Одна из них, то ли самая смелая, то ли самая хозяйственная, развернулась и метнулась назад схватить большую зеленую бабочку, неосторожно приземлившуюся на освобожденное место.

Вернон с завистью проследил за тем, как она шустро, словно по ровной земле, взбежала по вертикальной стене на уступ и шмыгнула в какую-то щелку. Ему нынче до такой ловкости было далеко. Он начал медленно разминать мышцы: руки, от кистей к плечам, затем спину, очень аккуратно — шею, затем ноги. Тело слушалось с трудом. Каждое движение отдавало гадкой, ноющей болью. Сердце, отвыкшее от нагрузок, ускорилось. В животе закололо и заурчало. «Лидия права, надо больше есть». Ямакава на несколько секунд прислонился к теплому камню, преодолевая предательскую слабость, несколько раз глубоко вздохнул и направился к столовой.