— Доступы?

— Два периферических. Кровь взяли.

— Мониторинг продолжаем. Всё для защиты дыхательных путей приготовить сейчас, не после ухудшения.

Гера убирает фонарик.

— Коста, он не просто сонный после приступа. Посмотри на динамику осмотров.

Она подаёт мне лист. В бригаде пациент правильно назвал себя, понял простую просьбу и двигал обеими руками. Двадцать минут назад уже путал слова. Сейчас на обращение открывает глаза ненадолго, назвать предмет не может, правая рука отвечает слабее.

— После приступа слабость может сохраняться, — замечает дежурный врач.

— Может, — спокойно соглашается Гера. — Но здесь углубляется нарушение сознания, а не идёт восстановление. И очаговые симптомы меняются. Это нельзя закрыть словом «постприступный» и ждать.

У двери появляется женщина, запыхавшаяся, с сумкой в руке.

— Я жена. Что с ним?

Гера сразу подходит к ней.

— Мы выясняем. Мне нужно очень быстро задать несколько вопросов. До приступа он болел? Была температура, головная боль, странное поведение, жалобы на запахи или вкус?

— Голова болела третий день. Вчера вечером его знобило, но он сказал, что устал. А сегодня утром всё спрашивал, не горит ли проводка. Ничего не горело. Потом забыл код от подъезда и разозлился. Он никогда… Я подумала, не выспался.

Гера поворачивается ко мне. Голос остаётся ровным, но в глазах уже собрана вся картина.

— Несколько дней головной боли и температуры, изменение поведения, обонятельные ощущения перед приступом, теперь нарастающее угнетение сознания и очаговая симптоматика. Нужно исключать энцефалит, в том числе герпетический. КТ без кровоизлияния этот вопрос не закрывает. Нужны инфекционист, исследование ликвора после оценки безопасности пункции, МРТ и ЭЭГ. И эмпирическую терапию при таком подозрении нельзя откладывать до всех результатов.

Никакого робкого «мне кажется». Она не ставит окончательный диагноз по одной красивой догадке. Она видит угрозу и открывает маршрут, который первая версия уже почти захлопнула.

— Слышали невролога, — говорю команде. — Инфекциониста сюда. Лабораторию предупредить. Готовим обследование по протоколу, лечение начинаем без ожидания полного комплекта ответов. Жене объясните, что происходит. Сейчас приоритет — сознание и дыхание.

Пациент внезапно напрягает правую руку. Пальцы начинают ритмично сокращаться, угол рта дёргается, глаза уходят вправо.

— Повторный фокальный приступ, — говорит Гера. — Время.

Дальше комната перестаёт разговаривать лишними словами.

По моей команде вводят противосудорожный препарат по протоколу. Подёргивания прекращаются, но сознание не восстанавливается. Дыхание становится шумнее, во рту скапливается слюна, защитная реакция слабеет.

— Сознание углубляется, защитные рефлексы слабеют. Дыхательные пути сам не защитит. Преоксигенация. Аспиратор. Готовим интубацию. Монитор и капнографию подключили?

— Да.

— Гера, динамика?

Она остаётся с другой стороны каталки, не мешая работать у изголовья.

— На голос глаза больше не открывает. На боль слева локализует, справа ответ слабее. Зрачки равные, реакция есть. Девиация взора уменьшилась после прекращения приступа.

— Принял.

Команда готовит оборудование и препараты. Я быстро проверяю всё сам: отсос работает, кислород идёт, трубка и резервный вариант под рукой. После введения препаратов выполняю интубацию, подтверждаю положение трубки по капнографии и аускультации, настраиваем вентиляцию. Сатурация держится, гемодинамика стабильна.

Теперь у диагностики есть время. Не бесконечное — нормальное медицинское время, которое мы только что не дали болезни сожрать.

Гера передаёт неврологу и инфекционисту собранный анамнез, последовательность приступов и изменения осмотра. Никто уже не говорит «просто после приступа». Обсуждают МРТ, ЭЭГ, исследование ликвора, инфекционные и аутоиммунные причины. Правильный список шире одной версии и честнее одного быстрого диагноза.

Пациента переводят в реанимацию.

Я иду рядом с каталкой до дверей. Гера — с другой стороны. Мы не переглядываемся для камеры, не улыбаемся и не играем в больничную пару. Она следит за неврологической динамикой. Я — за вентиляцией, монитором и тем, чтобы на поворотах никто не выдернул ни одну линию.

Обычная работа. Только почему-то второй раз подряд мы в ней понимаем друг друга с полуслова.

• • •

После передачи пациента Гера догоняет меня в коридоре.

— Коста.

По голосу понимаю: благодарить не будет.

— Да, доктор Чудо?

— Я хочу договорить про вчера.

— А я надеялся, что ты бежала сообщить, какой я молодец.

— Ты молодец с пациентом. А вчера ты объявил всей больнице, что я не умею решать за себя.

Мимо нас вывозят пустую каталку. Беру Геру за плечи и переставляю ближе к стене, освобождая проход. Она позволяет — слишком занята своей обидой, чтобы испугаться рук.

— Нет. Я объявил, что они прекрасно умеют решать за тебя. Между этим и «ты не умеешь решать» — разница до хрена.

— Я сама согласилась.

— На каждую просьбу отдельно. Полного графика тебе не показал никто. И дело даже не в тебе. Я сам врач. Увидел эту пятницу и подумал: они здесь все охуели или решили проверить, через сколько часов врач перестаёт быть врачом?

— Но ты тоже не показал мне, что собираешься говорить. Просто позвонил всем и решил, что так будет лучше.

Попала. Отпускаю её и прислоняюсь плечом к стене.

— Общий звонок я начал случайно.

— А продолжил?

— С огромным удовольствием.

Она смотрит строго. На Гере строгость держится красиво секунд пять, потом голубые глаза становятся ещё больше, и человек начинает подозревать, что сейчас она сама извинится за правильную претензию.

— Я не хотела сказать, что ты сделал всё неправильно, — начинает она. — Расписание правда было тяжёлым, и сегодня я бы, наверное, уже пожалела, что согласилась. Просто я новая. Мне важно, чтобы коллеги понимали: на меня можно рассчитывать. А после твоего звонка получилось, что мне нужен мужчина из другого отделения, который придёт и громко объяснит за меня. Я благодарна, что ты заметил, но…

— Не извиняйся за слово «но». Оно у тебя единственное пытается выжить среди сплошных «да, конечно».

Она поджимает губы.

— Ты опять смеёшься.

— Нет. Слушаю. Просто у меня лицо красивое, на нём серьёзность долго не держится.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Гера, если бы я считал тебя слабым врачом, не потребовал бы от всей команды действовать по твоему наблюдению. Ты за несколько минут вытащила из анамнеза то, что у всех лежало перед носом, и не дала удобной версии закрыть диагностику. Мне хватило пары дней, чтобы понять, чего ты стоишь как врач. Именно поэтому меня бесит, когда твоей готовностью помочь закрывают чужие дыры.

Она молчит. Не потому, что нечего ответить. У неё внутри сейчас готовится речь минут на семь, я почти вижу, как выстраивается очередь из уточнений.

— Я не считаю тебя слабой, — добавляю. — Я считаю тебя опасно вежливой. Это совсем другая проблема.

— И ты решил её криком на тридцать одного человека.

— Двадцать три. Восемь не явились.

Губы у неё всё-таки дрогнули.

— Не решай за меня в следующий раз. Пожалуйста.

Просьба нормальная. Я киваю.

— Если речь не о пациенте — сначала скажу тебе.

— Спасибо.

— А если после этого ты снова согласишься на трое суток без сна, я соберу уже очное совещание. С проектором. Пусть все видят график крупно.

— Коста.

— Предупредил заранее. Всё по правилам.

Она качает головой и уходит. Через три шага оборачивается:

— И я не котёнок.

— Вот видишь. Мне отказывать у тебя получается охуенно.

Она снова краснеет, цепляет карманом халата ручку двери, освобождает его и скрывается за поворотом.

Я смотрю ей вслед и усмехаюсь.

Болезни она говорит «нет» с первого раза. Мне — со второго. Остальная больница пока пользуется льготным режимом.