Служебную квартиру выделяли сначала мне, потом туда подселили Геру на основании нового договора, который почему-то всё ещё лежал «на оформлении». Фактически она имела право жить там, но комплект ключей числился один, а все бытовые вопросы проходили через меня.

Очень удобная территория Котаева.

Очень хуёвая основа для общего дома.

Я провожу в кабинете сорок минут, спорю с администратором, нахожу подпись руководителя и получаю два официальных экземпляра договора плюс новый комплект ключей.

Теперь Гера не живёт у меня.

Мы оба живём там.

Остаётся самое сложное — не документы, не женщины и не правила. Слова.

С ними у меня обычно проблем нет. Я могу говорить во время интубации, семейного ужина, секса и собственной казни. Иногда одновременно.

Но речь, от которой зависит, вернётся ли Гера, не складывается.

Пишу три варианта в заметках. Первый похож на административный приказ. Второй — на признание человека, которому недавно провели лоботомию. В третьем слово «котёнок» встречается девять раз, а смысл не встречается вообще.

Больше всего бесит не отсутствие слов. Бесит страх. Я могу спокойно держать чужую жизнь на ладонях, когда монитор орёт и времени на решение несколько секунд. А перед дверью гостиничного номера боюсь, что Гера посмотрит своими голубыми глазами и скажет ещё одно «нет». Правильное. Заслуженное. Такое, после которого придётся уйти и жить с пониманием, что выбрал женщину слишком поздно.

Удаляю всё.

Покупаю цветы.

Просил у девушки в магазине что-нибудь нежное, но не похоронное, красивое, но не такое, будто я украл клумбу возле ресторана, и достаточно серьёзное для женщины, которая послала автоматическую дверь.

Она собрала огромную композицию с белыми розами, какой-то зеленью и двумя длинными ветками, торчащими вверх как антенны.

Выглядит так, будто я несу украшение для торжественного открытия нового корпуса.

Идеально.

К гостинице приезжаю после восьми. Сижу в машине пять минут, смотрю на свет в её окне и понимаю мужчин, которые репетируют предложение перед зеркалом. Ебать, вот откуда такие мысли.

Свет горит. Значит, она там. В нескольких этажах от меня ходит по маленькой комнате, наверняка цепляется пижамой за мебель, ставит чайник и пытается не думать обо мне. От этой картинки грудную клетку стягивает сильнее, чем от любой ревности. Чужой мужчина рядом с ней когда-нибудь — мысль неприятная. Гера одна из-за меня сегодня — невыносимая.

Не предложение.

Пока.

Просто обещание, которое я обязан выдержать.

Поднимаюсь на этаж и стучу.

Гера открывает не сразу. На ней серые домашние шорты и широкая футболка.

И у меня на секунду заканчивается вся взрослая речь. Я пришёл обсуждать верность, дом и будущее, а смотрю на голые ноги и думаю, что Вселенная — бессовестная сука. Она могла выдать котёнку длинные домашние штаны. Могла хотя бы не напоминать мне в решающий момент, насколько сильно я хочу эту женщину во всех доступных положениях.

Те самые шорты.

Мой организм мгновенно вспоминает, с чего началась его самостоятельная жизнь, и предлагает решить конфликт старым надёжным способом.

— Даже не начинай, — предупреждаю собственный член.

Гера моргает.

— Я н-ничего не сказала.

— Ты — нет. Это у меня организм решил, что серые шорты означают амнистию.

Она опускает взгляд, понимает, с кем именно я веду переговоры, и вспыхивает до ушей.

— Коста…

— Всё, договорился. До конца разговора ведёт себя прилично. Можно войти?

Гера замечает букет. Глаза становятся ещё больше.

— Это мне?

— Нет, котёнок. Я обычно хожу по гостинице с цветами и жду, кто откроет мне в коротких шортах. Конечно, тебе.

— Он очень… большой.

— Я просил нежный. У флориста своё представление о моей личности.

Гера отступает, впуская меня.

Комната слишком маленькая для меня, неё и букета. Ставлю цветы в ведёрко для охлаждения напитков, потому что ваза гостиничного номера сдаётся первой.

Гера остаётся возле двери.

— Ты зачем приехал?

— Сделать то, что ты просила.

— Я просила не приезжать.

— Три дня назад. Я выдержал. Можешь отметить в календаре: Коста Котаев способен выполнять просьбы дольше одного полового акта.

Она краснеет, но не улыбается.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Достаю из внутреннего кармана договор и кладу на стол. Рядом — ключи.

— Что это?

— Твоё право жить в квартире без моего разрешения. Отдельный комплект. Договор оформлен на нас обоих. Ты больше не подселённая ко мне женщина и не гостья на моей территории.

Гера подходит, берёт бумаги и читает первую страницу. Пальцы начинают дрожать.

— Ты сделал это сегодня?

— Да.

— Зачем?

— Потому что ты права. Я поселил тебя в своей жизни так же, как в квартире: дал место, кормил, ловил, трахал, защищал — и всё равно оставил за собой право однажды сказать, что это была временная договорённость. Очень удобно для меня. Очень хуёво для тебя.

Она поднимает глаза.

В них нет прежней готовности поверить мне только потому, что я говорю уверенно. Гера слушает. Хочет поверить — вижу. Но больше не отдаёт мне решение за нас двоих. И, сука, именно сейчас я понимаю, насколько красивой она становится, когда остаётся мягкой и всё равно не сдаёт себя.

— Коста…

— Не перебивай. Я долго молчал. Сейчас имею законное право на большой объём речи.

Гера прижимает договор к груди и кивает.

Я становлюсь напротив. Не касаюсь. Если начну с прикосновения, дальше говорить будет значительно труднее, а член опять решит, что его назначили заведующим переговорами.

— Когда ты появилась в больнице, я действительно не увидел женщину. Увидел странного маленького врача, который разговаривает с пациентами спокойно, а со мной — как будто я внезапная проверка на профпригодность. Ты всё роняла, краснела и соглашалась на любую просьбу. Я решил, что завёл котёнка. Покормить, защитить, снять с верхней полки. Никакой трагедии.

Уголки её губ дрогнули.

— Потом ты вышла в этих ёбаных серых шортах, и у котёнка внезапно обнаружилась задница. Моя спокойная благотворительная деятельность закончилась в ту же секунду.

— Коста.

— Это важная часть хронологии. Не мешай.

Она закрывает ладонью пылающую щёку.

— Я захотел тебя. Сначала именно так — просто трахнуть. Красиво, долго, с удовольствием, потом объяснить, что никто никому ничего не должен. Рабочая схема. Только ты почему-то не поместилась в неё. Я видел тебя с пациентами. Видел, как ты замечаешь то, что другие пропускают. Как боишься заговорить со мной в коридоре и не боишься спорить, когда человеку опасно. Как моя семья за один вечер решила, что ты наша, а я вместо того, чтобы охуеть и сбежать, сидел рядом и думал, куда поставить твою чашку дома.

Гера уже не прячет глаза.

— Я говорил, что ничего не обещаю, потому что считал это честностью. На самом деле это была страховка. Я мог делать всё, что делает мужчина в отношениях, получать от тебя всё, что получает мужчина в отношениях, и в любой неудобный момент напоминать: мы же не договаривались. Я не врал тебе. Но устроился, сука, очень выгодно.

— Ты не пользовался мной.

— Не специально. От этого не легче.

Подхожу ближе. Между нами остаётся один шаг.

— Ты спросила, что будет послезавтра. Теперь отвечаю. Послезавтра других женщин не будет. Через неделю не будет. Пока мы вместе — не будет вообще. Не потому, что ты запретила. Не потому, что мне временно никто не нравится. Потому что я выбрал тебя и закрыл остальные двери сам.

Она втягивает воздух.

Пальцы сильнее сжимают бумаги. Её выдаёт всё: быстрый пульс на шее, дрогнувшие губы, колени, которые она едва заметно сводит вместе. Но мне уже мало знать, что тело согласно. Я жду, пока согласится вся Гера — со страхом, разумом и тем будущим утром, которого она больше не хочет бояться.

— А если мы поссоримся?

— Будем орать. Ты, скорее всего, тихо и с пояснениями. Я — громко, талантливо и с матом. Потом разберёмся. Но я не пойду трахать другую женщину, чтобы доказать себе свободу.