Девушка за ноутбуком прячет улыбку в ладони.

— Нам как раз нравится, что вы не выглядите заученно.

Это очень вежливый способ сообщить человеку, что его растерянность хорошо смотрится в интернете.

— Мы не просим вас решать сейчас, — продолжает пресс-секретарь. — Попробуем один ролик. Потом ещё несколько, если вам будет комфортно. Пока не найдём другого врача, если вы будете категорически против конечно, а пока вы просто поможете нам запустить проект.

Мама велела сначала подумать.

Я думаю.

Ролики могут помочь людям, а медицинскую часть лучше сразу сделать правильно. «Пока не найдём другого» — это почти отказ, только добрый и отсроченный. Все трое уже ждут от меня одного короткого звука.

— Хорошо. Если временно и если я смогу видеть текст заранее, я помогу.

Где-то далеко мама тяжело вздыхает, хотя находится за тысячу километров и технически не может знать, что я опять не справилась.

Дверь открывается.

— Потрясающе, — раздаётся за моей спиной. — Я закончил смену, а вы уже оформили Чудо в бессрочное пользование?

Коста входит в тёмных скрабах* и со стаканом кофе. Ночная смена успела только нарисовать ему тени под глазами. Всё остальное в нём по-прежнему занимает слишком много места: рост, плечи, голос и уверенность, что комната рада его видеть.

Мама права. Доктор красивый.

Я это признаю спокойно. Красивые мужчины существуют. Высокие здания тоже существуют, но я не планирую с ними отношений.

Коста садится рядом, вытягивает длинные ноги и забирает лист у меня из рук.

— Что успела пообещать?

— Я ничего не.... Я я согласилась помочь с одним роликом. Временно.

— Котёнок, ты вчера согласилась на встречу раньше, чем они закончили приглашение. Сегодня слово «временно» тебя не спасёт.

— Я подумала.

— Сколько?

— Достаточно.

— Две секунды?

— Не две. Больше.

Он смотрит на пресс-секретаря.

— Правда, она думала?

— Есть план на шесть роликов за три недели, — невозмутимо отвечает она.

Коста медленно поворачивается ко мне.

— Охуенно ты подумала. Ещё минута — и вела бы утренний эфир до пенсии.

— Нет нет, я не согласилась бы.

— Конечно. Ты бы просто помогла временно, пока телевидение ищет другого невролога.

Он не злится. Ему весело, что я снова попала ровно туда, куда мама просила не попадать.

Пресс-секретарь кладёт перед ним сценарий.

— Поэтому мы дождались тебя. Прочитай.

— «При возникновении судорожного приступа необходимо сохранять спокойствие», — читает он таким официальным голосом, что спокойствие тоже начинает звучать как приказ. — Прекрасно. Человек падает, родственники в панике, а я выхожу с лицом государственной услуги. Кто это писал?

Девушка за ноутбуком осторожно поднимает руку.

Коста переводит на неё взгляд — и улыбается уже мягче.

— Не обижайся. Медицински всё правильно. Просто текст умер до того, как мы успели его снять. Я анестезиолог-реаниматолог, оживлять мёртвое — моя профессиональная слабость.

Она смеётся.

Конечно. Коста вообще не начинает флиртовать. Похоже, он начал где-то при рождении и с тех пор просто не выключает эту функцию.

— Пойдёмте в студию, — сдаётся пресс-секретарь. — Там скажете живее.

Студией оказывается бывший кабинет с белой стеной, камерой и кольцевой лампой. Два высоких стула пока отставлены к стене, на полу две метки. Я сразу занимаю свою и испытываю осторожную гордость.

Сегодня я вижу метку. Личный рост существует.

Пока оператор настраивает свет, я открываю сценарий в телефоне. Экран показывает моё лицо крупным планом.

Я случайно включила фронтальную камеру.

Закрыть её можно одним касанием. Вместо этого я смотрю себе в глаза и тихо говорю:

— Ты врач. Ты закончила ординатуру. Ты умеешь разговаривать с людьми. Камера — это просто телефон на штативе. Она не знает, что у тебя левый глаз при волнении становится больше правого. Это вообще физически невозможно. Голову держим прямо. Не улыбаемся странно. Лучше совсем не улыбаемся. Нет, совсем тоже страшно…

— Левее, — произносит Коста у самого уха. — И подбородок выше. Продолжай, мне нравится твоя предсъёмочная конференция.

Я вздрагиваю, телефон выскальзывает из пальцев, и я машинально дёргаюсь за ним. Коста ловит его одной рукой. Вторую кладёт мне на живот и притягивает спиной к себе, не давая шагнуть прямо в штатив.

Ладонь большая. Горячая. Даже сквозь халат слишком...это всё слишком.

Коста стоит у меня за спиной, и расстояния между нами больше нет. После ночной смены он обязан пахнуть больницей и усталостью. Вместо этого от него пахнет кофе, чистой тканью и ночной сменой без единой причины пахнуть так хорошо. Несправедливо. Особенно когда его ладонь лежит у меня на животе.

— Ты давно здесь стоишь? — спрашиваю я.

— Достаточно, чтобы узнать про глаз, голову и угрозу странной улыбки.

— Камера включилась случайно. Я проверяла, как выгляжу. То есть я не разговариваю с собой постоянно. Иногда это помогает сформулировать мысль, но обычно я делаю это внутри, просто сейчас внутри было слишком громко, и я…

Его ладонь чуть сильнее прижимает меня к нему.

— Тише, котёнок. Ты опять пытаешься объяснить мне всю свою жизнь за один выдох.

— Я не котёнок.

— А дрожишь почему?

— Я не дрожу.

— Конечно. Это у меня ладонь внезапно завибрировала. Бывает.

Щёки вспыхивают. Следом уши. Потом меня предают колени — они краснеть не умеют и выбирают дрожь.

Коста замечает всё. В медовых глазах нет тяжёлого мужского внимания — только весёлое любопытство кота, которому перед носом шевельнули шнурком.

— Отпусти меня, пожалуйста.

— Вот. Можешь же нормально попросить.

Он убирает руку сразу и отдаёт телефон. Оператор ставит высокие стулья на метки. Я сажусь на один, Коста занимает второй.

Он уже убрал ладонь, а я всё ещё зачем-то держу живот втянутым.

— В кадр помещаетесь, — говорит оператор. — Но Косте надо ближе. Иначе между вами ещё одного врача можно посадить.

— Не надо, — отвечаем мы одновременно.

Коста смеётся и переставляет свой стул. Его колено оказывается рядом с моим.

— Она компактная, — сообщает он. — Меня родители сделали с запасом. Разберёмся.

— Смотри в объектив, — просит оператор.

Я смотрю. Потом на текст. Потом проверяю, смотрит ли Коста. Он смотрит на меня.

— Почему ты не смотришь в камеру?

— Потому что ты занята моим лицом. Не хочу мешать.

— Я проверяла, готов ли ты.

— Я всегда готов. Вопрос обычно в том, готова ли девушка.

Пресс-секретарь кашляет за камерой.

— Коста.

— Что? Мы же хотели естественность.

Он наклоняется ко мне, опирается рукой о спинку моего стула и говорит уже тише:

— Расслабь плечи. Иначе зрители решат, что я держу тебя здесь силой.

— Ты наклонился слишком близко.

— Ничего, они же сериал смотрят.

По спине проходит дрожь. Ладони на мне нет. Хорошо. Есть его голос возле уха, мужское плечо за моим и организм, который решил жить отдельной, крайне непрофессиональной жизнью.

Бабочки в животе расправляют крылья и начинают совещание без повестки, председателя и малейшего уважения к моей репутации.

Коста отстраняется раньше, чем я успеваю подобрать ответ.

Оператор включает запись.

— Если у человека начались судороги, — говорит Коста в объектив, — не прижимайте его к полу всей семьёй и не пытайтесь разжать зубы ложкой, пальцами или силой своего авторитета. Уберите то, обо что он может удариться, подложите под голову что-нибудь мягкое и засеките время. Если приступ длится больше пяти минут, повторяется, человеку трудно дышать или это случилось впервые — вызывайте скорую. Когда судороги закончатся, проверьте дыхание и поверните человека на бок, если он без сознания, но дышит. А теперь наш невролог объяснит, что рассказать врачам.

Он поворачивается ко мне.

Я знаю текст. Сама исправляла. Там всего три предложения.