Потом стыдно за лёгкость.

Потом я вспоминаю закрытую раздевалку, его пальцы в моих волосах и короткое мгновение после, когда самый громкий мужчина в больнице действительно не смог ничего сказать.

Стыд отступает первым.

Утром Коста ведёт себя обычно.

То есть занимает половину кухни, варит кофе и ругается на тостер:

— Прибор с одной функцией не имеет права выполнять её настолько хуёво.

На нём тёмные брюки и футболка, волосы ещё влажные после душа. Он беззастенчиво красив. Настолько, что это уже не внешность, а нарушение общественного порядка.

Я вхожу и останавливаюсь у двери.

Вчера я узнала, как звучит Коста, когда ему слишком хорошо.

Сегодня нужно сесть за стол и съесть творог.

Человеческая психика совершенно не подготовлена к совместному проживанию после такого.

— Доброе утро, котёнок. Ты сейчас либо вспоминаешь раздевалку, либо пытаешься определить степень прожарки тоста на расстоянии. Судя по цвету лица — раздевалка.

— Я думала о завтраке.

— Тогда у тебя очень сексуальные отношения с творогом.

Сажусь. Коста ставит передо мной чашку, потом тарелку с горячим тостом. Не упоминает Лику. Не говорит, что она ушла из-за меня. Не пытается сделать из своего отказа подарок, за который я должна быть благодарна.

Просто садится напротив и смотрит, как я ем.

Это почему-то интимнее, чем если бы он снова начал рассказывать, что хотел бы сделать со мной на этом столе.

Я невольно смотрю на столешницу.

Коста прослеживает мой взгляд, медленно проводит ладонью по краю стола и улыбается.

— Стол, кстати, всё ещё свободен вечером. У него хорошая высота, крепкие ножки и очень плохая репутация в моей голове.

Я роняю ложку в творог.

Коста улыбается.

Мир возвращается на место. Только теперь я знаю, как заставить его замолчать, и это маленькое тайное знание греет изнутри весь день.

Мы почти не встречаемся в больнице. Его вызывают в операционную, я ухожу в отделение, потом на консультации. Один раз вижу Косту в конце коридора. Он разговаривает с родственником пациента, наклонив голову и убрав из голоса обычную громкость. Потом замечает меня.

Взгляд проходит по лицу, задерживается на губах и опускается ниже.

Никто вокруг не замечает.

Я чувствую его взгляд под халатом кожей.

Вечером возвращаюсь первой, принимаю душ и долго стою перед открытым шкафом. Мне хочется надеть что-нибудь красивое. У меня нет ничего, что я сама назвала бы красивым для такого случая. Есть удобное, чистое, мягкое и одна блузка, которую мама заставила купить для собеседований.

Выбираю большую светлую футболку и домашние брюки.

Если сегодня что-то произойдёт, я не хочу начинать с женщины, которой не являюсь.

Коста приходит позже. По звуку входной двери я уже умею отличать его от соседей: два быстрых поворота ключа, короткий удар обуви о тумбу — и квартира сразу заполняется им.

— Чудо, ты дома?

— На кухне.

Он появляется в дверях, снимая часы. Взгляд на секунду становится тем самым — тяжёлым, тёплым, совсем не рабочим. Потом Коста замечает две тарелки на столе.

— Ебать, котёнок. Это ужин на двоих или я опять слишком красиво понял обычный ужин?

— Я приготовила ужин. Это не специально для тебя. Я всё равно готовила себе, просто увеличила количество продуктов. Немного. Примерно в три раза, потому что ты больше и после смены обычно ешь много, но это расчёт порций, а не…

— Гера.

— Да?

— Спасибо.

Тепло поднимается к щекам медленнее, чем обычно. Я успеваю заметить, что он действительно устал: у глаз тонкие тени, плечи чуть опущены. Коста моет руки, садится, пробует еду и первые несколько минут не превращает ужин в сексуальное преследование.

Мы говорим о дне. О пациентах — без деталей, которые нельзя приносить домой. О Рите, приславшей новый текст ролика с пятью словами, которые никто не произносит в обычной жизни. О тостере, который Коста с утра успел проклясть дважды и один раз официально приговорить к мусорному ведру.

Легко.

Почти спокойно.

Пока Коста не спрашивает:

— Ты весь вечер собираешься сказать что-то страшное или у тебя просто вилка неудобная?

Я смотрю на свою руку. Действительно уже несколько минут перекладываю вилку между пальцами.

— Не страшное. Наверное. Я хотела объяснить насчёт вчерашнего.

— Если собираешься снова сказать, что тебе достаточно, не трать время. Ты вчера соврала хуёво, а сегодня у тебя лицо ещё честнее.

— На кухне я соврала.

— Я заметил.

Он откладывает вилку.

Я делаю вдох. Потом ещё один, потому что первый уходит не туда.

— Мне недостаточно. Я… я не прошу тебя изменить правила прямо сейчас и не собираюсь делать вид, что одна ночь должна всё решить. Но если мы продолжим, я не смогу относиться к этому как к чему-то отдельному. У меня так не получится. Я уже думаю о тебе не только тогда, когда ты меня касаешься. Наверное, это было понятно. Просто я должна сказать вслух, чтобы потом не обвинять тебя в том, о чём ты предупредил.

Коста слушает, не перебивая.

— И всё-таки хочешь продолжить?

Один вопрос. Без уговаривания. Без обещания награды.

— Да.

Коста медленно откидывается на спинку стула.

— Тогда расскажи, чего именно боишься. Не моих женщин — с ними всё понятно. Того, что будет между нами.

Я опускаю взгляд на тарелку. Можно снова уйти в длинные формулировки, выбрать самые аккуратные слова и спрятаться внутри них.

Но вчера я уже составила план, чтобы не убегать.

Сегодня плана нет.

— У меня… у меня был мужчина до тебя. Мы долго встречались. Он не был плохим и не делал ничего насильно. Просто ему всё время казалось, что я слишком мало хочу. Я старалась. Соглашалась, когда не хотелось, читала, что нужно делать, пыталась правильно реагировать. От этого становилось только хуже. В конце он сказал, что я фригидная. Не со злостью. Скорее как итог, который объяснял нас обоих. И я… я поверила, потому что другого объяснения у меня не было.

У Косты меняется лицо.

Не становится холодным. Наоборот — всё живое в нём собирается слишком близко к поверхности.

— Обожаю мужиков, которые плохо ебутся и оформляют женщине своё достижение как диагноз.

Я вспыхиваю.

— Он не врач, поэтому это не был настоящий диагноз.

— Спасибо, невролог. А я уже собирался требовать у него историю болезни и печать.

Несмотря на всё, я улыбаюсь.

Коста встаёт, обходит стол и опирается бедром о край рядом со мной.

— Слушай сюда, Гера. Я не собираюсь ебать тебя на оценку, а потом торжественно сообщать, что предыдущий мужик ошибся. Он ошибся уже тогда, когда решил, что ты обязана хотеть столько, сколько удобно ему. Со мной ты ничего изображать не будешь. Хочешь — говоришь. Не хочешь — тоже говоришь. Передумаешь, когда я уже буду внутри, — остановишь, и я остановлюсь. Но одного не делай: не лежи подо мной и не гадай, правильно ли ты стонешь и достаточно ли хорошо тебе сейчас. Мне не нужна правильная Гера. Мне нужна честная.

От его слов щёки горят сильнее, но я не отвожу глаз.

— Я х-хочу тебя. Очень. Просто не хочу снова лежать рядом с мужчиной и думать, что я всё делаю не так. Не хочу ждать, когда всё закончится, и радоваться, что опять смогла быть удобной.

Коста наклоняется, упирается ладонями в край стола по обе стороны от меня и ловит взгляд.

— Тогда сегодня ничего не делай правильно. Только честно.

Он проводит костяшками пальцев по моей щеке. От простого движения внутри становится тесно.

— Я не жду чуда, — говорю тише. — И не хочу, чтобы ты думал, будто должен меня… исправить.

— Котёнок, вчера ты встала передо мной на колени и довела до состояния, в котором я держался за лавку, чтобы не разнести раздевалку к хуям. Исправлять тебя поздно. Ты опасная.

— Н-но ты… ты всё равно не замолчал. Ты там очень подробно… матерился.

— До определённого момента. Дай мужчине хоть немного драматизма.