Первый месяц — это бумажная волокита. Юристы, специализирующиеся на наследственном праве, работают с властями Великобритании, чтобы доказать, что Холлоумир и всё содержимое сейфа принадлежат мне. Документы на замок оформлены на моё имя, переходя из поколения в поколение. Формы, налоги, экспортные лицензии — всё требует подписей и бесконечных согласований с правительственными конторами, которые движутся со скоростью улитки. Я оплачиваю услуги юристов кредитом, взятым под оценку стоимости содержимого сейфа, и банк охотно увеличивает мой лимит, теперь, когда они знают, что лежит у меня под корнуолльскими утёсами.

Второй месяц — каталогизация и оценка. На Холлоумир высаживаются команды экспертов: геммологи, историки искусства, нумизматы, специалисты по редким книгам. Они работают в сейфе под моим присмотром, фотографируя и документируя каждый предмет, создавая описи на сотни страниц. Только золотые и платиновые слитки стоят более четырёхсот миллионов долларов. Ювелирные изделия и драгоценные камни добавляют ещё сто пятьдесят миллионов. Картины, скульптуры, монеты и рукописи оценить сложнее, потому что некоторые предметы настолько редки, что сравнимых продаж просто не существует. Общая оценка — чуть меньше миллиарда долларов. Я сижу в сторожке Гаррика, уставившись на эту цифру, пока она не перестаёт казаться настоящими деньгами.

Я выплачиваю Гаррику бонус в семьсот тысяч долларов и освобождаю его от контракта. Он пытается отказаться от денег, потому что ему стыдно за то, что сделал его внук. Я настаиваю. Он всю жизнь потратил на поддержание разваливающегося замка почти за бесценок, и он заслужил награду за свою преданность. Я говорю ему уйти на пенсию куда-нибудь в тёплое место. Когда он покидает Холлоумир, он плачет, я обнимаю его, а затем смотрю, как он уезжает на своём древнем грузовике.

Третий месяц — переезд и распродажа. Я не хочу оставлять всё себе, потому что управление таким богатством утомляет. Большая часть драгоценных металлов отправляется в частное хранилище «Пендрагон Арморед» в Лондоне, их перевозят бронированные грузовики. Украшения и камни переезжают в специализированный сейф в «Аурелиан Волтс». Часть картин и скульптур я продаю через аукционный дом «Стерлинг энд Крофт», и денег только от этих продаж хватает, чтобы погасить все мои долги и купить маме пентхаус. Этого достаточно, чтобы открыть психологическую практику на Манхэттене именно так, как я всегда мечтала.

Я оставляю себе несколько вещей: бриллиантовое ожерелье, картину корнуолльского побережья, рубиновое кольцо, которое идеально подходит к моему пальцу. Остальное остаётся под надёжной охраной в Лондоне.

Я нанимаю архитекторов и подрядчиков, чтобы начать реставрацию замка Холлоумир. Я хочу превратить его в роскошный отель. Это займёт годы и будет стоить миллионы, но теперь у меня есть и то, и другое. Я хочу восстановить замок по-настоящему, вернуть ему величие, которое было, когда Холлоуэи имели власть и уважение. Мои предки потеряли всё из-за жадности, глупости и невезения. Я построю всё заново, по кусочкам.

Моя практика отличается от того, что я планировала изначально. Теперь я владелица и директор, а не терапевт, которая день за днём просиживает часы с пациентами. Я нанимаю других терапевтов, специализирующихся на расстройствах «Темной триады», хорошо им плачу и даю все необходимые ресурсы. Я буду принимать пациентов, когда захочу, когда случай меня заинтересует, но в основном буду руководить издалека. Практике больше не нужно быть всем для меня. Она может быть лишь одной частью жизни, которую я строю.

На протяжении всего этого времени я постоянно думаю о Кастиене. Каждый день мне хочется связаться с АБМ в Лондоне и узнать, как с ним выйти на связь, но я настолько занята, что у меня никогда не получается. Постоянно возникают новые встречи или решения, требующие моего внимания. Часы сливаются в бесконечный поток телефонных звонков и переговоров. Каждую ночь я падаю в постель измотанная и вижу его во сне — его сияющие серебряные глаза и то, как его стальное тело ощущалось, обнимая меня. Я просыпаюсь с мыслями о нём, гадая, что он делает и думает ли обо мне тоже. Чем больше времени проходит, тем больше я убеждаюсь: то, что было между нами, — это не просто физическое влечение, усиленное опасностью. Я хочу его, и это не проходит. Мне просто нужно сначала закончить всё это, привести жизнь в порядок, и тогда я смогу связаться с ним. Тогда я пойму, кем мы друг другу приходимся.

Сейчас я в Нью-Йорке, осматриваю офис на Манхэттене с моей помощницей Тарой. Мы готовимся к открытию через две недели. Пациенты уже записаны, календарь заполняется быстрее, чем я ожидала. Мы работаем с тюрьмой Райкерс-Айленд над терапевтическими визитами для заключённых, которые хотят помощи.

Я стою в приёмной, когда звонит мой телефон, и на экране загорается имя Ясмин Байярд.

— Прости, мне нужно ответить, — извиняюсь я перед Тарой.

Я захожу в один из кабинетов и закрываю дверь. Вид имени Ясмин вызывает тошноту. Я ловлю своё отражение в стекле. Мои волосы всё ещё цвета «неон», собраны в пучок, а не распущены, как раньше. На мне угольно-серый костюм, жемчуг на шее и аккуратно свисающий с мочек ушей. За последние три месяца мне пришлось сменить весь гардероб, потому что теперь я на обложках финансовых журналов и меня приглашают на гала-вечера и мероприятия, где людям важно, во что я одета. Но я не захотела отказываться от синих волос, сколько бы имиджмейкеры ни предлагали что-то «более профессиональное». Мне нужно хоть что-то, что заземляет меня и напоминает, кем я была до богатства.

— Ясмин, привет. Как дела…

— Ты сломала его, — отрезает она.

— О чём ты?

— Кастиен, — говорит она. — Ты его сломала.

— Я не понимаю.

— Он вернулся не таким. — Ясмин едва сдерживает ярость в голосе. — Он вернулся другим. Он просил деактивировать его и не сказал почему. АБМ отказали, потому что мы не уничтожаем разумных существ по запросу. Последние три месяца мы пытаемся вернуть его к прежнему состоянию, но все исповеди провальны. Брат Толливер в отчаянии. Очистка не работает. Кастиен не может работать, не может функционировать, не может делать ничего, кроме как стоять на коленях в этой чёртовой комнате для исповедей. Он заперся там и не пускает других стальных серафимов. Только у брата Толливера есть к нему доступ. Они оба отказываются мне что-либо говорить, настаивая, что исповедь конфиденциальна и мы не имеем права знать, что происходит у него в голове.

Воздух покидает мои лёгкие, и я чувствую, будто снова оказалась в Комнате Утопления. Мне трудно осознать её слова. Кастиен заперся в комнате на три месяца, отказывается функционировать и просил об деактивации?

— Что ты с ним сделала? — требует Ясмин.

— Мне жаль, — лепечу я. — Я не знала.

— Ты не знала, — повторяет она. — Три месяца, мисс Холлоуэй. Три месяца он в таком состоянии. Что произошло в тех пещерах?

— Я… — я замолкаю, потому что не знаю, как это объяснить. — Я твёрдо намеревалась связаться с ним. Но погрязла в управлении… всем этим. Я была настолько перегружена решениями и обязанностями, и постоянно думала, что позвоню завтра или на следующей неделе, как только выдастся свободная минута, но…

— Что бы ты ни сделала, — перебивает Ясмин, — исправь это. Исправь его. Прошу прощения за мой французский, мисс Холлоуэй, но тащи свою задницу в Лондон и исправь то, что ты сломала.

Линия обрывается.

Я стою с телефоном в руке, глядя на своё отражение в стекле. Женщина в жемчуге смотрит на меня в ответ, и я не узнаю её.

Кастиен хочет умереть? Может ли он вообще умереть, если он машина? Нет, не машина. Он нечто большее. У него есть мысли, чувства и душа, даже если он сам в это не верит. В Камере Исповеди он сказал мне, что любит меня, а я сказала «нет». Я сказала, что не люблю его в ответ.

Я сказала Ясмин правду. Я была по уши в работе, погребена под бумагами и решениями. Но я думала о Кастиене постоянно. Я хотела времени и пространства, чтобы понять, что я к нему чувствую. Безумие с наследством занимало меня от рассвета до заката, но я скучала по нему.