Мои сенсоры никогда раньше не работали в таком режиме. Я был близок к людям в бою, чувствовал удары лезвий и пуль, но ничто не готовило меня к такому уровню детализации, который захлестывает мои системы сейчас. Я чувствую каждый гребень внутри неё и каждый удар её сердца сквозь стенки её женского естества. Жар исходит из её центра и распространяется по моему металлическому телу, в то время как сенсоры картографируют её внутреннюю форму, регистрируя текстуры, для которых у меня нет слов. Влажность — да, но также то, как она сжимает меня и слегка отпускает перед тем, как сжать снова. Я понимаю, что ритмичные сокращения непроизвольны. Это то, как её тело откликается на моё.

Я чувствую точный диаметр её входа, когда он растягивается вокруг меня, и мои сенсоры измеряют сопротивление, вычисляя напряжение в её мышцах. Дрожь в её бёдрах, которую мои руки улавливают, когда я сжимаю её таз. Её температура повышена, кровь приливает к поверхности кожи. Я регистрирую всё это одновременно, и это перегружает мою способность упорядочивать данные, потому что впервые в моём существовании сенсоры дают мне больше информации, чем я могу обработать в реальном времени.

Она тяжело дышит, задыхается.

— О, ты такой большой. У меня никогда не было никого такого большого.

— Это хорошо?

Она смеётся.

— Может быть. Говорят, размер не имеет значения. Врут.

Мне нужно знать, потому что я не уверен, что означает выражение на её лице.

— Это хорошо для тебя? Прямо сейчас?

Она кивает, издаёт стон и опускается ещё на несколько сантиметров, прежде чем податься вперёд, опираясь руками на мою грудь. Её вес для меня ничто, её ладони маленькие и мягкие там, где касаются меня, дрожащие, и это заставляет меня остро осознавать, как легко я могу причинить ей боль.

Она раскрасневшаяся, потная и вся в каплях влаги. Я ожидал увидеть блаженство на её чертах, но, кажется, ей больно. Её брови сходятся к переносице, а рот открыт в том, что выглядит как вздох от боли.

— Если тебе больно, мы должны остановиться, — говорю я.

— О, это больно… но так приятно.

Мои руки тянутся к её плечам, но я медлю, прежде чем оттолкнуть её.

— Нет, я не хочу причинять тебе боль. Мы должны остановиться.

Джесса касается моего лица и слегка подпрыгивает сверху, глубже погружая мой член в себя. Она полна решимости, и я не понимаю почему. Если ей больно, она не должна хотеть продолжать.

— Нет, если мы сейчас остановимся, я сойду с ума… Мне это нужно, ты мне нужен, — выдыхает она.

— Но тебе же больно.

— Это самая изысканная, самая восхитительная боль. Боль может быть хорошей, Кастиен. До умопомрачения хорошей.

Интересно, должно ли быть больно и мне? Но всё, что я чувствую — это влажность и тепло её киски, обволакивающей меня. Быть внутри её тела священно, но мне не понять, как боль может быть хорошей, особенно для такой хрупкой маленькой человеческой женщины, чьи кости легко сломать, а мышцы можно растянуть до предела. Во мне более двух метров стали, в ней — метр пятьдесят семь плоти, и эта разница ужасает меня.

Она наклоняется.

— Не волнуйся… не думай так много… просто чувствуй.

Она продолжает шептать мне, опускаясь ещё ниже, и её дыхание божественно каждый раз, когда оно касается моего лица. Наконец она принимает меня полностью и замирает. Мы остаёмся так на минуту. Я чувствую, как она пульсирует вокруг меня. Она кажется такой живой, такой настоящей. Её сердце бьётся о мою грудь, где она прижата ко мне, в ритме, который я считаю, не задумываясь — сто тридцать ударов в минуту, выше её базового уровня.

Я напряжён под ней. Я хочу, чтобы она двигалась, но жду, когда она привыкнет и решит, хочет ли она этого по-прежнему. Боль может быть для неё слишком сильной. Я фиксирую каждое её крошечное движение — сдвиг бёдер, усиление хватки её пальцев на моей груди, глубокий вдох, заставляющий её грудную клетку расширяться напротив моей.

Затем она приподнимает бёдра и опускается снова.

Движение медленное, но она ахает, и её киска сжимает меня так, что моё Эфирное Ядро даёт сбой. Я чувствую, как её соки смешиваются с моей серебристой жидкостью, и влажности становится больше, пока скольжение не становится легче. Мои датчики отслеживают изменение вязкости.

Она делает это снова и снова, и каждый раз, когда она поднимается, я чувствую тягу её стенок, прежде чем она опускается обратно. Она двигается быстрее, пока её стоны не превращаются в крики. Звуки, которые она издаёт, регистрируются моими аудиопроцессорами как удовольствие. Похоже, прошлая боль ушла, что заставляет меня немного расслабиться.

— Потрогай мою грудь.

Я делаю, как она просит, перекатывая соски между пальцами, пока она выгибается навстречу моим рукам. Они твёрдые и напряжённые, а грудь кажется тяжёлой в моих ладонях. Я чувствую, как её сердце колотится быстрее. Она садится и откидывается назад, чтобы завести руки за спину и опереться о мои бёдра. Угол меняется, поэтому я погружаюсь глубже в её тело.

Я не могу поверить, как она прекрасна, двигаясь надо мной вот так, её грудь подпрыгивает, голова запрокинута, так что синие волосы волнами падают на спину. Пот стекает между грудей и по животу, и я наблюдаю, как капля соскальзывает в место нашего соединения.

Я очарован всеми секретами, которые производит её тело, и ловлю себя на желании попробовать их все. Если бы у меня был рот, я бы сосал её язык, нырнул бы в её киску, чтобы пить из неё, и облизал бы каждый сантиметр её тела. Снова я чувствую себя неполноценным, уверенный, что не могу предложить ей всё, что ей нужно. Она лизала меня, и это было невероятно. Конечно, она хочет, чтобы её лизали так же.

— Джезабель… — шепчу я.

— Почему ты называешь меня так? Я ненавижу своё имя.

— Джезабель — та, кто развращает.

— Я знаю. Вот почему я его ненавижу.

— Джесса.

— Так-то лучше.

Она двигается быстрее, произнося моё имя со стоном.

— Кастиен… Кастиен.

— Джесса.

Наши имена, повторяемые вновь и вновь, ощущаются как молитва, и сначала я думаю, что это богохульство, но потом кажется, что это неправильно, ведь как может быть чем-то плохим то, что так истинно и реально? Наши имена создают ритм, соответствующий движению её бёдер. Джесса и Кастиен, Кастиен и Джесса… снова и снова, пока слова не теряют свой смысл.

Она становится более неистовой, и я думаю, что готов взорваться, но чувствую, что она устаёт. Её дыхание рваное, она замедляется, её бёдра дрожат. Я знаю, что её мышцы горят. Я кладу руки ей на бёдра, чтобы помочь двигаться, но она падает вперёд на меня.

— Давай сменим позу.

— Я не могу быть сверху, — говорю я. — Я раздавлю тебя.

Она смеётся и слезает с меня. Я ненавижу потерю её с такой интенсивностью, которая не поддаётся объяснению. Мой член внезапно обнажен перед прохладным воздухом, я смотрю вниз и вижу, как он сияет от её соков, смешанных с моей серебристой жидкостью.

— Тогда возьми меня сзади, — говорит она.

Джесса встаёт на четвереньки, и я неохотно перемещаюсь позади неё. Часть меня хочет видеть её лицо, но это то, о чём она просила. Её бёдра в воздухе, киска обнажена, раскрасневшаяся и влажная. Этот вид заставляет моё Эфирное Ядро ныть. Я хватаю её за бёдра и снова направляю член внутрь неё. Угол другой. Она вцепляется в подушку и стонет в неё.

— Скажи мне, если я причиняю тебе боль.

— О, я уже прошла через боль… Всё, что я чувствую — это наслаждение… пожалуйста… пожалуйста… заставь меня кончить снова.

Я погружаюсь в неё и чувствую, как гравитация тянет её вниз, на меня, совсем иначе. Давление усиливается в новых местах, её стенки дрожат вокруг меня, и я чувствую, как каждая судорога проходит волной по её телу. Её спина выгибается, и я заворожен этим изгибом в свете свечей.

— Пожалуйста… трахни меня… не сдерживайся… просто трахай меня, пока я не буду кричать и плакать.

Я знаю, что на самом деле буду сдерживаться. Потому что я должен, иначе я могу сломать её. Моя сила может раздробить её бёдра, а мои толчки — оставить внутренние синяки. Я не говорю ей об этом.