Оставил на экране только четыре слова:

ВИДЕЛ ЛИЧНО.

ЧТО ЗАПОМНИЛ.

ПОЧЕМУ ЗАПОМНИЛ.

В ЧЁМ НЕ УВЕРЕН.

Связь открылась точно по времени.

На экране появился старик в серой рабочей рубахе с расстёгнутым воротом. Слева от него висела половина механического плечевого пояса — старая учебная модель. На столе лежали инструменты, которыми уже лет двадцать не пользовались, если верить рекламе современных клиник.

Феллер был лысым, худым и сидел чуть боком. Левая рука мелко дрожала, пока лежала без дела. Стоило ему взять тонкий щуп, дрожь исчезла.

Он посмотрел чуть ниже камеры.

— Соболев?

— Да.

— Тот самый?

— Смотря какой именно вас раздражает?

— Хорошо. Значит, не двойник из рекламного архива.

— Их много?

— Достаточно. Один продаёт курсы полевой консервации. У него вы моложе на сто лет и улыбаетесь.

— Тогда точно не я.

Феллер кивнул, будто проверка личности закончилась:

— У вас пятнадцать минут. Я не даю медицинских данных пациентов, не обсуждаю закрытые идентификаторы и не подтверждаю чужие догадки о происхождении реконструированных лиц.

— Мне это не нужно.

— Все так начинают.

— Мне нужен Илар Вейн через восемь месяцев после первой публичной регистрации. Не его документы. То, что вы видели сами.

Феллер перестал крутить щуп:

— Зачем?

Вот тут можно было соврать. Сказать про профессиональную историю, спор методов и старый фиксатор. Любая из этих половин правды выглядела бы достаточно убедительно.

Я выбрал более короткую:

— Проверяю, не знал ли я его раньше под другим именем.

Феллер долго посмотрел на меня и сказал.

— Это ещё хуже.

— Почему?

— Потому что через полтора десятка с лишним лет люди обычно ищут не факт. Они ищут разрешение поверить в факт.

— Поэтому я и не прочитал вашу стенограмму.

Его брови чуть поднялись:

— Вообще?

— Только заголовок и карточку автора.

— А вы умнее, чем выглядите.

— Не портите мне репутацию.

Феллер отложил щуп:

— Ладно. Я видел Вейна один раз. Может, два, если считать коридор после разбора. В помещении — один.

— Лично?

— Если вы сейчас спросите, не был ли это удалённый аватар, я отключусь.

— Не спрошу.

— Тогда лично. Он стоял в трёх метрах от меня, трогал руками модель и один раз испачкал рукав в маркерном геле. Аватары обычно аккуратнее.

— Лицо?

— Половина закрыта медицинской маской. Нижняя часть челюсти, левое ухо, часть виска. Этого хватило бы узнать его через неделю. Через шестнадцать лет — нет.

— Рост?

— Высокий. Примерно два метра. Может, чуть меньше. Я тогда был выше на два сантиметра и глупее.

— Вид?

Феллер поморщился.

— Вот так и начинаются плохие свидетельства.

— Я спросил, что вы видели.

— Нет. Вы спросили, к какому виду я его отнёс. Это уже вывод.

Мне пришлось признать удар.

— Тогда что вы видели?

— Кожу на открытом участке шеи темнее человеческой. Две плотные линии под левым ухом. Могли быть естественные пластины, могли быть имплантированные края. Правая кисть выглядела органической. Левая была в перчатке. Глаза я не видел нормально: рабочий фильтр. Всё.

— Каэрн?

— Вполне похож.

— Но?

— Но после реконструкции можно сделать человека похожим на каэрна и каэрна на плохо собранного человека. Я биомеханик, Соболев. Всю жизнь получал деньги за то, чтобы не путать форму с происхождением.

— Хорошая привычка.

— Дорогая.

— Как он двигался?

Собеседник на секунду прикрыл глаза:

— Вот это помню лучше.

— Почему?

— Потому что бесило.

— Уже полезнее.

— Он почти не делал лишних движений. Не в смысле «грациозный». Вейн двигался так, будто у него каждый сустав платный.

— Например.

Феллер поднялся со стула. Медленно, но без помощи рук.

— Большинство людей встаёт так: переносит корпус вперёд, грузит колени, потом исправляет равновесие. Он сначала ставил стопу туда, где окажется общий центр, и только потом поднимал корпус. Повороты — то же самое. Не поворачивал таз следом за плечами. Сначала разгружал одну сторону, потом менял ось.

— Высокая гравитация?

— Может быть.

— Тяжёлая реконструкция?

— Может быть.

— Хроническая боль?

— Возможно.

— Что вероятнее всего?

— Я видел его почти двадцать лет назад один раз. Хотите вероятнее — найдите его сегодняшнего и поставьте на силовую платформу.

— Значит, походка ничего не доказывает.

— Доказывает, что он умел беречь своё тело.

— Вы составили стенограмму разбора.

— То, что сейчас называется стенограммой. Тогда это был мой технический протокол.

— Дословный?

Феллер рассмеялся:

— Нет. Я что, секретарь? Записывал, кто что предложил, что посчитали, приняли и кто потом будет отвечать, когда конструкция развалится.

— То есть разговоры между решениями могли не попасть.

— Большая часть разговоров между решениями и не должна туда попадать. Иначе документы толстеют, а пользы никакой.

— Что разбирали?

Он посмотрел в сторону, на старую модель плечевого пояса.

— Реконструкцию несущего узла. Плечевой пояс после замены части живой матрицы на керамико-тканевую сетку. Молодой специалист хотел добавить третью жёсткую опору, потому что две основные давали микросдвиг на повторной нагрузке.

— Насколько большой?

— Не помню число.

— Примерно?

— Доли миллиметра. Может, меньше. Для той ткани хватало, чтобы по краю пошло хроническое воспаление.

— Что предложил Вейн?

Феллер ответил не раздумывая:

— Убрать третью опору.

— При микросдвиге?

— Вот поэтому я его и запомнил.

Он снова взял щуп и подцепил им висящую модель. Две дуги плечевого узла сошлись под углом.

— Парень хотел воткнуть сюда дополнительный фиксатор. Логично. Узел гуляет — добавь жёсткости. Вейн спросил, что произойдёт с тканью через полгода. Парень сказал: стабилизируется. Вейн спросил: «За счёт чего?» Тот начал про каркас, рубцевание, вторичную фиксацию.

— А Вейн?

— Сказал, что третий фиксатор украдёт нагрузку у живой части. Ткань получит покой там, где ей нужен был контролируемый стресс, и через несколько месяцев станет зависеть от железки сильнее, чем в первый день.

Я ничего не сказал.

Феллер продолжил:

— Он не предложил оставить всё как есть. Сместил верхнюю точку, изменил угол нижней ветви, попросил пересчитать распределение при движении, а не в статике. Я тогда возражал. Сильно.

— Почему?

— Потому что в первой модели запас был меньше нормы.

— Насколько?

— Достаточно, чтобы я не подписал.

— А потом?

— Потом он заставил считать не максимальную нагрузку в одном положении, а весь цикл. Оказалось, что в его схеме пиковое значение хуже, зато ткань не получает один и тот же удар в одной точке. Нагрузка проходит по двум ветвям и заставляет живой слой держать форму самостоятельно.

— Вы подписали?

— После второго пересчёта.

— Сработало?

Феллер пожал плечами:

— Через год пациент пришёл на контроль. Узел был живой и без третьей опоры. Если вы хотите услышать, что Вейн был гений, то нет. Он просто посмотрел на задачу правильно, а мы сначала смотрели удобно.

Метод был знаком слишком хорошо.

Три коротких направляющих канала у Змея. Ступенчатая разгрузка у Колокола. Ассиметричное перенаправление роста у Гончей.

И восемь лет, когда я учил Саэля не держать ткань силой там, где можно заставить её держать себя.

Однако я не позволил этому стать окончательнымответом:

— Такой принцип был редким? — спросил у биомеханика.

— Нет.

— Почему нет?

— Умные люди до него доходили и раньше. Глупые потом называли школой, продавали курс и рисовали своё имя на схемах. В биомеханике вообще трудно запатентовать мысль «не делай живое ленивым».