Я огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что нахожусь в кабинете один. Миниатюрного видеонаблюдения пока что не имелось, подслушивать коллеги могли хоть до морковкина заговенья, с текущими делами я закончил, а мои мысли, которые преследовали меня со вчерашнего дня, никуда не делись, а вылились в виде этого странного слова на листе бумаги.

Я подумал ещё — и добавил над «квартирой» ещё пару пунктов: Якир и Валентин. Сбоку от Якира я пририсовал стрелочку, которая вела к фамилии Боннер, а сбоку от Валентина в рамочке написал «мистер Икс». Подумал ещё немного — и добавил между квартирой и Якиром ещё одну стрелочку из пустого пространства, которая вела к слову «Высоцкий».

Я очень внимательно смотрел на этот короткий перечень того, с чем мне пришлось столкнуться за последнее время, и думал, что с начала осени непозволительно расслабился. Конечно, у меня были оправдания — тот же ребенок, некоторая суета с песнями на стихи Есенина, за которые я переживал почему-то, как за свои собственные. Но это было именно что оправдания, которые не могли обмануть меня самого — я просто-напросто забыл, где работаю. Я перестал играть, и теперь вынужден был пожинать плоды слишком серьезного отношения к делу.

Да, все эти дела я в первом приближении раскидал. Валентин лежит в больнице и делает вид, что всё ещё работает в моей группе. Якир остался в колонии, а его жалоба отправилась в архив. Из ситуации с квартирой я намеревался выйти целым, пусть и с небольшими потерями. Мы даже с Высоцким не подрались, а всего лишь мирно побеседовали. А ещё…

Справа от своего списка я написал слово «партия» и обвел его двойной рамкой. А чуть ниже появилось слово «Политбюро», которое я выделил уже тремя рамками. А потом эти два слова соединились тонкой карандашной линией со стрелочками туда и обратно, потому что они явно влияли друг на друга.

Правда, теперь схема не выглядела ни простой, ни понятной. Это была какая-то сложная игра, про которую я не знал ничего. Я не знал, кто мой противник — даже не был уверен, что он один, причем склонялся к тому, что вариант нескольких врагов более вероятен. Я не знал, во что именно мы играем — пока что я отбивался по правилам подкидного дурака, но спустя некоторое время рисковал обнаружить, что мы играем в шахматы по правилам шашечного «чапаева». Но хуже всего было то, что я не видел начала этой партии.

Для меня она впервые проявилась, когда Валентин принес мне своё заявление, но нельзя было исключать, что и до этого были какие-то ходы, которые я тупо не заметил. Это означало, что у противника — или у противников — уже имелось серьезное преимущество. Это также могло означать, что я уже нахожусь на пороге проигрыша. Это могло ничего не означать, а тех ходов не было. Но на всякий случай я добавил на самый верх листка несколько кружков со знаками вопроса и даже попытался вспомнить что-то, что могло бы заменить эти вопросительные знаки, но быстро сдался и решительно заключил все кружки в один большой прямоугольник.

После этого я осмотрел схему ещё раз, но уже с другой точки зрения. Мне нужна была ниточка, за которую я могу потянуть, и я видел лишь две возможности для этого. Боннер, Якир или квартира не подходили — первая мне ничего не скажет, второй уже сказал всё, что знал, а третья была предметом неодушевленным, хотя и связанным с главными московскими коммунистами, которые мне тоже ничего не скажут. Оставались Высоцкий и Валентин.

Пункт с Высоцким был не слишком привлекательным — висел в промежутке, ни к чему не вел, и мне не нравился. К тому же этот пункт был связан с тем обетом, который на меня наложили Андропов с Бобковым — я не должен был общаться с актерами театра на Таганке. Конечно, как и любой обет, этот можно было обойти, но я спросил себя, стоит ли это делать прямо сейчас — и мысленно ответил: «нет». Не стоит.

А вот Валентин с его «Мистером Иксом» выглядел очень привлекательно, и вовсе не потому, что так звали героя одной очень недурственной оперетты. Я ещё раз посмотрел на схему, потом решительно разорвал лист на две части, сложил их, порвал ещё раз… А потом сжег в пепельнице — и на несколько минут приоткрыл окно, чтобы выветрить запах паленой бумаги. От декабрьского воздуха в кабинете стало зябко, но я стойко перенес все тяжести службы, как и положено офицеру КГБ.

К Валентину меня пустили без долгих препирательств — ведомственная больница, врачи понимают особенности нашей службы, и если немного, без лишней наглости, помахать удостоверением, то многое становилось проще. Правда, меня обязали надеть белый халат — старый, обмякший, прошедший через множество стирок, но свои функции, наверное, выполнявший. Я не очень понимал, что это за функции — разве что обозначать уровень моего допуска? А ещё мне в сопровождение выдали медсестру, на которой даже маски не было. Впрочем, тут маски носили, кажется, только в операционных.

Валентин развлекался тем, что лежал на кровати и читал Фенимора Купера — это был «Зверобой», какое-то старое издание, с характерным индейцем на обложке, стоявшим на одном колене рядом с мужественным белым человеком с большим ружьем. Чингачгук Большой Змей и Натаниэль Бампо, если я правильно помнил героев этой книги, которую мне так и не довелось прочитать. Немецкий фильм по ней в СССР всё ещё иногда крутили — я даже в Сумах видел афишу с Гойко Митичем.

А ещё рядом с кроватью стояла стойка с банкой, заполненной чем-то прозрачным; из банки к руке Валентина тянулась тонкая гибкая трубка.

— Привет, — тихо сказал я.

Валентин оторвался от книги и с недоумением посмотрел на меня.

— И тебе — два раза привет, — ответил он, отложив Купера на тумбочку. — Неожиданно.

— Обстоятельства, — я чуть развел руками. — Нужно поговорить.

И выразительно посмотрел на медсестру — тихую с виду девушку, которая усиленно делала вид, что её тут нет.

— Поговорить… Поговорить — это можно, — Валентин неожиданно улыбнулся. — Девушка, можете вытащить из меня эту гадость? Мы с моим товарищем прогуляемся, а потом продолжим.

— Доктор… — пискнула девушка, сразу попытавшись сослаться на авторитет.

— Девушка, — ласково сказал Валентин. — Мы оба знаем, что в этой банке обычная глюкоза, которую назначают без дозировки, для общего поддержания организма. Обещаю, что наша прогулка не займет много времени, а после возвращения я обязательно позволю вам воткнуть иглу обратно. Я даже полежу под вашей капельницей подольше. Договорились? А доктору мы ничего не скажем.

Медсестра ещё колебалась, но уже с заметной долей неуверенности. Валентин посмотрел на меня и чуть подмигнул — так, чтобы девушка не заметила.

Я был сообразительным человеком.

— Действительно, девушка, я же не навсегда его заберу, — я тоже улыбнулся и достал из кармана пиджака шоколадку. — А вам за беспокойство — вот. Надеюсь, этого хватит на полчаса нашей прогулки?

Шоколадку я захватил на всякий случай — во время беременности Татьяны я раздавал их чуть ли не тоннами, и эти мелкие презенты здорово облегчали общение с младшим медицинским персоналом. Помогло и здесь.

Я не заметил, куда медсестра спрятала угощение — «Аленка» просто испарилась из моей руки. А девушка, осуждающе встряхнув головой, тут же подошла к Валентину, отточенным движением извлекла иглу из его руки и быстро забинтовала место укола. Потом она внимательно посмотрела на него, на меня — и строго сказала: