У меня было куда перебраться. Ещё в августе, когда я положил своё удостоверение на стол тому же Денисову, мы с Татьяной обсуждали, что будем делать, если меня всё же уволят из Комитета, а напоследок отберут квартиру. У неё была однушка в Теплом стане от театра — не очень большая, обычная хрущевка, с никаким коридорчиком и миниатюрной кухней; её тоже выдавал не театр, а горком, но вряд ли стоило опасаться, что и с той однушкой московские власти провернут тот же трюк. Для нашей семьи этих хором пока хватит за глаза, а потом можно будет что-то придумать. Или спросить прямо сейчас.

— Найду, — ответил я. — Юрий Владимирович, не знаете, у вас в управлении никаких жилищных кооперативов не планируется создавать? Я бы вступил по старой памяти…

В трубке послышался смешок.

— Планируется, Виктор, планируется, — ответил Денисов. — Думаю, вступишь без проблем. Только дело это не быстрое, сам понимаешь — пока собрание, пока все списки оформят, пока дом построят… Года два, не меньше. У тебя на первый взнос наберется? Если нет — можно кредит организовать, если что, я с Филиппом Денисовичем обговорю, чтобы с его стороны препятствий не было.

Я мысленно вздохнул. Деньги у меня, разумеется, были, и мне даже не нужно было показывать их происхождение — в СССР это было не принято, тем более цены на жилье были смешными, а та же двушка по государственным расценкам обходилась дешевле «Жигулей». Но — время. Впрочем, тут всё происходило примерно так — очень неспешно, без лишней суетливости.

— Нет, Юрий Владимирович, кредит не нужен, да и два года — не такой уж и большой срок, подождем, — бодро сказал я. — Спасибо. И спасибо, что сообщили о постановлении.

— Да ерунда, Виктор, мы же с тобой столько вместе прослужили…

Если бы я сам не сталкивался с Денисовым и не знал о нем из воспоминаний «моего» Орехова, то я бы после этих слов, наверное, уже смахивал скупую мужскую слезу. Но наша совместная служба вряд ли располагала к ностальгии — и, признаться, я вовсе не скучал по тому времени, когда служил в пятом отделе Московского управления. Мне там было очень и очень тесно.

На этом мы и распрощались. А мне пришлось тащиться к Бобкову.

Бобков принял меня очень оперативно — этим он, кстати, выгодно отличался от Денисова, который любил помариновать подчиненных в приемной. Впрочем, это был своеобразный визит вежливости — я просто докладывал начальнику об изменениях в своей личной жизни и о том, что в ближайшем будущем буду вынужден уделить этому внезапному вопросу какое-то время, оторвав его у других дел.

Бобков обдумывал мою информацию не меньше минуты.

— Да, неприятно, — сказал я. — Я о таких случаях даже не слышал, а у нас много сотрудников из Москвы. Видимо, что-то там ещё есть, о чем Денисов умолчал. Или он о чем-то не знает. Но шут бы с ним, видимо, были причины, будем работать с тем, что есть. Хорошо, что есть, где пожить. Про переезд не переживай. Дам поручение в ХОЗУ, они помогут, опыт есть. На выходных и перевезут тебя.

Это было царский подарок — впрочем, обычно именно так и осуществлялись всякие перевозки тяжелого и габаритного из одной точки в другую. В кино, правда, герои использовали наемные машины с наемными грузчиками, но в реальности удача улыбалась единицам, а остальным помогали именно на работе — благо, почти у каждого предприятия и у каждой организации имелся пробивной завхоз и подшефный автокомбинат.

— Спасибо, Филипп Денисович, — сказал я искренне.

— Благодарить будешь, когда всё благополучно закончится, — буркнул он. — А пока вот тебе для компенсации хорошая новость. Молодец, что заявление в партию быстро написал. Рекомендации тебе дадим — я напишу, Денисова твоего попросим, теперь не откажет, я с ним сам поговорю. А ещё одну напишет товарищ Андропов — я с ним уже беседовал, и он готов поручиться за тебя перед партийной организацией Комитета.

Сказано это было со всей возможной серьезностью, но меня едва не пробило на смех. Слишком хорошо я помнил, во что превратились коммунисты в моем будущем, слишком хорошо знал, как в конце восьмидесятых многие из них жгли свои партийные билеты, доказывая новым властям свою гибкость и стремление следовать курсом, проложенным ветром перемен. Поэтому слова Бобкова я воспринимал как некую репризу клоуна, хотя он на самом деле сейчас верил в то, что я совершаю великий поступок, а честь, которую оказывают мне он сам, Денисов и Андропов, настолько огромна, что взглядом её охватить не получится.

В принципе, так он и было — если учитывать, что на дворе стоял 1972 год. Пару лет назад вся страна — и, конечно, всё прогрессивное человечество — с большой помпой отмечали столетие Ленина, и некоторые артефакты того праздника до сих пор висели на улицах Москвы. Коммунистическая партия Советского Союза была мощной силой, причем и на международном уровне, а тому же Брежневу даже формально не были нужны какие-либо должности — с Генсеком ЦК спокойно вели переговоры первые лица других стран. При этом в коммунисты не брали кого попало — правило рекомендаций выдерживалось пока ещё строго и подходили к нему с определенным пиететом. И если меня в партию порекомендует кандидат в члены Политбюро, то это очень и очень поможет мне, если я решу сделать карьеру по партийной линии.

В общем, кругом одни плюсы, а минусов я не видел — кроме разве что взносов, которые составляли какой-то там процент от зарплаты. Но эти взносы позволяли мне надеяться, что следующее звание вовсе не за горами, как и какая-либо должность, позволяющая чуть сильнее влиять на происходящие события.

Проблема была лишь в том, что я уже провел черту — после весны следующего, 1973 года, повлиять уже ни на что будет нельзя. СССР будет спокойно жить в застойном времени, а через отведенное ему время попросту развалится. Я, наверное, жечь свой партбилет не буду, но положу его в шкатулку для памятных безделушек — я был уверен, что у нас с Татьяной когда-нибудь появится и такая.

— Очень приятно, что Юрий Владимирович согласился, — выдавил я из себя. — Надеюсь оправдать оказанное доверие.

В конце концов, коммунистом я стану даже с поддержкой Андропова не сразу, а через пару лет. За это время всякое может случиться — может, ишак подохнет, а, может, падишах.

— Оправдаешь, куда ты денешься, — добродушно улыбнулся Бобков. — И ещё одна хорошая новость. Юрий Владимирович сообщил, что твои вопросы поставлены в план заседаний Политбюро через пару недель, в четверг. Возможно, потребуется быть в Кремле, чтобы ответить на возникшие вопросы. Об этом нам сообщат позже.

«Прямо во время заседания», — мрачно подумал я.

Но вслух сказал.

— Разумеется. Я рад, что до них дошла очередь. Я думаю, что это очень важные вопросы.

— Важные, важные, — буркнул Бобков. — Всё, иди, занимайся делами.

Дела, которыми мне стоило заняться, у меня были. Но я снова не мог сосредоточиться на каких-то диссидентах — как и утром, когда катал в голове свой вчерашний разговор с Татьяной. Впрочем, кое-что я заставил себя сделать — то, что не терпело отлагательств, что должно было быть сделано сегодня. А потом обнаружил себя, сидящим за пустым столом, на котором одиноко лежал лист чистой бумаги. И на этом листе, в самой середине, было написано всего одно слово: «Квартира».