Хватка Керна у основания ее шеи была непреклонной, обжигающей, словно раскаленный металл.

Его пальцы ощущали каждый судорожный толчок ее пульса, не пережимая дыхание, но лишая малейшей возможности отстраниться. Кислород кончился. В висках набатом стучала кровь, выталкивая из легких последние крохи воздуха.

Его лицо было в полудюйме.

Она видела каждую пору на его обветренной коже, каждую крошечную черную точку порохового ожога возле рассеченной брови. Его зрачки пульсировали, заполняя радужку сырой первородной тьмой, которая буквально выжигала нервные окончания Алены через прямой контакт.

Тело Агнесс билось в агонии. Мышцы ног сводило, пальцы ног поджимались на скользком полу, но земной разум Алены держал контроль зубами.

Она не стала царапать его стальные запястья. Не стала унизительно скулить.

Алена подняла подбородок навстречу его хватке, встречая его давящий взгляд в упор, и через силу, преодолевая судорожный спазм гортани, выдавила сиплый, хриплый шепот:

— Если бы... я была твоим врагом... твой офицер уже захлебнулся бы собственной кровью на этом камне.

Керн не ослабил хватку. Но в глубине его стальных глаз что-то коротко, хищно сместилось.

— Офицер дышит, — ее голос сорвался на хриплый свист, губы были сухими, солеными от крови. — А ты теряешь время. Сдавишь сильнее — некому будет вскрыть счета Линдберга.

Несколько бесконечных секунд в проходном покое лазарета слышен был только свистящий, булькающий вдох лейтенанта Брана через серебряную трубку и тяжелое, мерное дыхание самого комтура.

Солдаты и санитары стояли вдоль стен живыми истуканами. Ни один из них не смел даже моргнуть. Смотреть на то, как Верховный комтур прижимает полуобнаженную графиню к каменной кладке, означало подписать себе направление в соляные забои.

Пальцы Керна на ее шее наконец дрогнули.

Он не убрал руку мягко — он резко разжал ладонь, оставляя на ее белой, фарфоровой коже четкие багровые полосы от своих мозолей.

Алена судорожно, со всхлипом втянула воздух. Горло обожгло так, словно туда плеснули кипятка. Она закашлялась, сгибаясь пополам, упираясь ладонями в собственные колени. Головокружение накатило новой волной: мышьяковый токсикоз, придавленный адреналином операции, возвращался с удвоенной силой.

Керн стоял над ней, поправляя ремни перевязи.

— Встать, — приказал он. Голос звучал глухо, без единой эмоции, словно зачитывался судебный протокол. — Хватит валяться в чужой грязи.

Он не стал ждать, пока она подчинится.

Его рука в окровавленной перчатке сдернула с широких плеч тяжелый шерстяной плащ, пахнущий дождем, лошадиным потом и оружейным дегтем. Одним резким движением он швырнул грубую ткань ей в лицо.

— Прикройся. Ты выглядишь как портовая девка после кабацкого погрома.

Плащ был тяжелым, как мокрое одеяло. Алена торопливо, путаясь в непослушных пальцах, завернулась в плотную ткань, стягивая ее на груди. Разорванный корсет и клочья сорочки скрылись под темной шерстью, но холод, пропитавший ее кости, никуда не делся.

Керн повернулся к остолбеневшему лекарю:

— Лейтенанта перенести в закрытый бокс. Охрана — двое у дверей, сменяемость через два часа. Если он сдохнет до утра — твоя шкура пойдет на обивку седла моего денщика, Тремейн.

— С-слушаюсь, ваша светлость! — старик затрясся мелкой дрожью, торопливо кланяясь до самого пола.

Керн больше не смотрел на лазарет.

Он шагнул к Алене, грубо перехватил ее за плечо сквозь ткань плаща и поволок за собой по коридору.

— Шевелись, графиня. Наш разговор только начинается.

Они поднимались по узкой винтовой лестнице в северную башню Цитадели.

Каменные ступени были крутыми, выщербленными вековыми шагами солдат. Алена едва успевала переставлять ноги. Каждое движение отзывалось тупой, ноющей болью в низу живота и в пояснице — токсины продолжали разрушать сосуды. Дыхание сбивалось, сердце колотилось о ребра, но Керн не сбавлял шаг. Он буквально тащил ее за собой на буксире, его тяжелая ладонь впивалась в ее плечо сквозь шерсть плаща, не давая оступиться.

Они миновали три караульных поста.

Каждый раз из тени бойниц выступали двое молчаливых гвардейцев в глухих стальных масках. При виде комтура они синхронно ударяли кулаками в нагрудники и отступали назад, растворяясь во мраке.

На самом верхнем ярусе Керн толкнул тяжелую дубовую дверь, окованную матовым железом.

Засов щелкнул, пропуская их внутрь.

Личные покои комтура Канцелярии напоминали не жилище аристократа, а штаб осадной армии, совмещенный с камерой предварительного заключения.

Огромное, вытянутое помещение с высокими стрельчатыми окнами, за которыми бесновалась ночная гроза. Тяжелые свинцовые переплеты звенели под ударами ледяного ветра. Никаких ковров, никаких картин или позолоты. Голый серый базальт стен. Вдоль одной из них — стеллажи, заваленные папками с сургучными печатями, картами провинций и свитками дознания.

В центре комнаты пылал колоссальный камин из грубо отесанного камня. Огонь в нем не давал уюта — он жадно пожирал толстые смолистые поленья, бросая пляшущие багровые отблески на полированную столешницу массивного дубового стола.

На столе царил идеальный, пугающий порядок: стопка донесений, тяжелая хрустальная чернильница в форме черепа, нож для вскрытия писем и полупустой графин из толстого граненого стекла с темно-янтарной жидкостью.

Керн захлопнул дверь за их спинами.

Тяжелый железный засов с глухим металлическим лязгом встал на место.

Звук отрезал весь остальной мир. Остались только вой бури за стеклом, треск смолы в огне и прерывистое дыхание Алены.

Керн не стал предлагать ей сесть.

Он прошел к камину, на ходу расстегивая ремни кирасы. Пальцы двигались с механической точностью бывалого рубаки. Вороненая сталь со стуком легла на дубовый постамент у огня. Вслед за ней полетели наплечники, широкий пояс с ножнами тяжелого палаша и окровавленные наручи.

Алена невольно задержала дыхание.

Без брони он казался еще массивнее. Тонкая рубаха из небеленого льна, промокшая от пота и дождевой воды, облепила его торс словно вторая кожа. Широченная спина, мощные трапеции, бугрящиеся мышцы плеч, иссеченные бледными узкими полосами старых шрамов от колющих ударов. От него поднимался едва заметный пар — тело комтура пылало первобытным, звериным жаром.

Он налил в массивный серебряный кубок янтарную жидкость из графина, сделал жадный, длинный глоток, не отрывая глаз от огня, затем медленно повернулся к ней.

Алена стояла у закрытой двери, прижимая плащ к телу.

Ее била мелкая, неотвратимая дрожь. Зубы начинали постукивать. Это был уже не страх — это был классический токсический озноб, предвестник коллапса сосудов. Перед глазами плыло, лицо горело, а пальцы рук и ног были ледяными, словно у трупа.

— Подойди к огню, — скомандовал Керн.

Голос прозвучал низко, почти спокойно, но в этом спокойствии сквозила угроза опаснее любого крика.

Алена заставила себя сделать три шага вперед. Ноги были ватными. Каждый шаг требовал колоссального усилия воли. Она остановилась в двух шагах от него, чувствуя жар пламени, бивший из топки, но этот жар не мог пробить внутренний лед ее отравленной крови.

Керн протянул ей серебряный кубок.

— Пей.

— Что это? — Алена подозрительно прищурилась, глядя на темную влагу.

— Ректификат можжевельника с горным корнем, — усмехнулся комтур, и в этой усмешке блеснули белые, ровные зубы. — Чистый спирт. Ты сама требовала его в карете, графиня. Пей, пока твои почки не отвалились окончательно. Мне не нужен дохлый залог посреди ночи.

Алена перехватила кубок обеими руками, чтобы не выдать дикий тремор пальцев. Металл обжигал холодом.

Она поднесла край к потрескавшимся губам и сделала глоток.

Огненная волна крепостью градусов под семьдесят прокатилась по пищеводу, выбивая слезы из глаз. Алена поперхнулась, судорожно выдохнула, но сделала еще один глоток. Спирт ударил в кровь, вызывая мгновенное расширение периферических сосудов. По коже наконец побежало спасительное тепло, тупая боль в пояснице чуть притупилась.