— Пошел вон, — ледяным тоном бросила она, толкая локтем опешившего лекаря в грудь.

Старик отлетел к стене, хлопая глазами:

— Что?! Девка... Ты с ума сошла?! Она же бредит!

— Заткнись, если не хочешь, чтобы я перерезала тебе глотку твоим же ножом, — отчеканила Алена, не оборачиваясь.

Она склонилась над столом.

Ее пальцы — испачканные грязью, с содранным ногтем от брачного перстня, но абсолютно твердые, послушные многолетней мышечной памяти реаниматолога — взметнулись к раздутому горлу лейтенанта.

Она нащупала ориентиры.

Щитовидный хрящ. Перстневидный хрящ. Между ними — крошечное, податливое углубление. Коническая связка.

— Сюда, живо! — крикнула она, не поднимая головы. Ее командный голос хирурга перекрыл шум лазарета. — Спирт! Самый крепкий, какой есть! Быстро!

Один из молодых санитаров, парализованный ее взглядом, машинально сунул ей в руку стеклянную бутыль с прозрачной спиртовой вытяжкой.

Алена сорвала зубами пробку и выплеснула треть прямо на свои окровавленные пальцы, смывая уличную грязь. Оставшееся вылила на шею раненого. Мужчина даже не дернулся — он уже находился в глубокой гипоксической коме.

— Кинжал, — потребовала она, протягивая руку назад, даже не глядя, кто там стоит. — Тонкое, острое лезвие. Немедленно!

Перед ее глазами блеснула матовая вороненая сталь.

Керн не задавал вопросов. Его движения были такими же быстрыми, как ее собственные. Он вложил в ее ладонь свой малый кинжал из черного сплава — с идеально выведенной, бритвенной кромкой.

Их пальцы соприкоснулись. Очередная вспышка запретного жара прошила ее запястье, но Алена лишь сильнее сжала рукоять.

— Держите ему плечи, — приказала она гвардейцам. — Если дернется — срежу сонную артерию.

Двое здоровенных бойцов, повинуясь ее властному, не терпящему возражений тону, навалились на плечи умирающего товарища, прижимая его к камню.

— Трубку, — бросила она лікарю, который вжался в угол. — Серебряную, медную, полую кость — плевать! Трубку диаметром в мизинец! Если через десять секунд ее не будет у меня в руках — я лично скормлю тебе твои же притирки!

Санитар дрожащими руками выхватил из открытого инструментального шкафа тонкую полую трубку из черненого серебра — катетер для промывания глубоких ран — и швырнул ее на стол.

Алена не колебалась ни доли секунды.

Ее левая рука зафиксировала гортань раненого, распирая ткани между большим и указательным пальцами. Правая рука с зажатым кинжалом легла на ориентир.

Один поперечный разрез.

Точный. Выверенный до миллиметра.

Лезвие рассекло кожу и подкожную клетчатку прямо над конической связкой. Брызнула темная, венозная кровь, заливая пальцы Алены. Лекарь в углу истошно охнул, прикрыв рот ладонью.

Алена не обратила внимания. Вторым коротким, вертикальным движением кончика клинка она пробила саму мембрану.

Раздался характерный, свистящий звук втягиваемого воздуха, смешанный с пенным бульканьем.

В рану хлынула кровь, угрожая залить трахею изнутри. Алена мгновенно повернула лезвие кинжала плашмя, расширяя края разреза, и свободной рукой с силой вогнала серебряную трубку прямо в просвет дыхательного горла.

Она наклонилась вплотную к ране.

Ее губы коснулись внешнего края окровавленной трубки.

Алена с силой втянула воздух в себя, откачивая забившие дыхательные пути сгустки запекшейся крови и гноя. Вкус сырой чужой крови и темной скверны заполнил ее рот, обжигая язык металлическим холодом.

Она резко отвернулась и сплюнула кровавый сгусток прямо на каменные плиты пола.

Лейтенант Бран содрогнулся всем телом.

Его грудная клетка резко, судорожно расширилась. Сквозь серебряную трубку с громким, свистящим хрипом вырвалась струя воздуха, разбрызгивая мелкие капли по лицу склонившейся над ним Алены.

Еще один вдох.

Глубокий. Жадный. Спасительный.

Синюшный, мертвенный оттенок кожи раненого начал медленно сменяться бледным, но живым розовым цветом. Пульс на сонной артерии, который Алена прижимала пальцем, стал выравниваться, наполняясь тяжелой, ритмичной силой. Глаза мужчины дрогнули, веки закрылись — судороги прекратились, переходя в нормальный сон спасенного от удушья человека.

В зале лазарета повисла гробовая, звенящая тишина.

Слышно было только мерное, сиплое дыхание лейтенанта через серебряную трубку, капли дождя, стучащие в решетки вентиляционных шахт, и прерывистый, частый вдох самой Алены.

Она стояла над столом, тяжело опираясь на окровавленные ладони.

Ее лицо было забрызгано кровью раненого. Разорванная сорочка липла к телу, обнажая тонкие ребра и ключицу, покрытую волдырями от ожога. Руки мелко, предательски дрожали — адреналиновый спад обрушился на отравленный организм с сокрушительной мощью. Мышцы ног свело судорогой, перед глазами поплыли черные круги.

Она спасла его. Провела коникотомию голыми руками в антисанитарных условиях средневекового застенка, используя кинжал палача и столовый спирт.

— Зафиксируйте трубку повязкой, — ее голос прозвучал тихо, почти беззвучно. — И промойте рану солевым раствором. Если начнется отек легких — дайте мочегонное.

Она начала заваливаться назад.

Силы кончились. Сознание готово было погаснуть, погружая ее в спасительное небытие, но падения не произошло.

Две тяжелые руки перехватили ее в воздухе.

Керн не дал ей коснуться пола. Его хватка была жесткой, почти грубой. Он рванул ее на себя, разворачивая лицом к себе, и с силой впечатал ее спиной в холодную, шершавую каменную кладку лазарета.

Удар вышиб остатки воздуха из ее легких.

Она оказалась в ловушке. Сзади — вековой базальт стены. Спереди — массивная, закованная в железо фигура комтура, нависающая над ней, отрезающая свет факелов и пространство.

Его ладони в стальных перчатках взметнулись вверх и намертво перехватили оба ее тонких запястья, покрытых запекшейся чужой кровью. Он заломил ее руки над головой, прижимая их к камню с такой сокрушительной силой, что кости заныли.

Алена вскинула голову.

Лицо Керна было всего в дюйме от ее лица.

Его зрачки были черными, бездонными, в них пульсировала первородная тьма. Но сейчас в этом взгляде не было похоти или холодной расчетливости судьи. Там горело темное, опасное, почти дикое потрясение.

Он смотрел на нее так, будто перед ним стоял призрак. Или чудовище, принявшее облик слабой женщины.

Его тяжелое дыхание обжигало ее разбитые губы. Запах ее крови, крови его офицера и запах женского разгоряченного тела смешались в гремучую, смертоносную смесь.

— Графиня Агнесс Линдберг, — прорычал он.

Голос комтура вибрировал у самого ее уха, заставляя каждую клетку ее тела отзываться сладкой, панической судорогой.

Его бедро прижалось к ней, намертво фиксируя у каменной кладки и не оставляя пространства для отступления, но в этой опасной близости уже сквозило обжигающее, магнетическое тепло.

— Графиня Агнесс Линдберг падала в обморок от вида сырого фазана на кухне, — каждое его слово падало, словно удар кузнечного молота. Его пальцы сжали ее запястья до хруста. — Она не умела перевязать оцарапанный палец. Она визжала, когда служанка резала палец швейной иглой. А ты...

Он подался еще ближе, почти касаясь своими губами ее виска, где бешено колотилась жилка:

— Ты голыми руками вскрыла трахею боевого офицера. Без капли магии. Без тени сомнения. И выпила чужую скверну, даже не поморщившись.

Его свободная рука сорвала перчатку, и горячие пальцы Керна легли на основание ее шеи, жестко фиксируя ключицу — прямо там, где под тонкой кожей бешено билась сонная артерия.

Он держал непреклонно, заставляя ее поднять подбородок и смотреть прямо в его темнеющие, полные опасного напряжения глаза:

— Кто ты такая? — выдохнул он, и в его голосе сталь впервые раскололась трещиной. — Отвечай. Что ты сделала с телом залога?

Глава 4: Точка невозврата