Магический резонанс. Черная кровь Карателя вступала в чудовищное, запретное взаимодействие с тлеющим в ней угасающим даром рода де Вальер.

Керн остановился в полушаге от нее.

От него веяло холодом осенней ночи и горьким табаком. Его тень полностью накрыла Алену, отрезая ее от света факелов и взглядов трибун.

Он медленно опустил взгляд.

Алена не опустила головы. Превозмогая слабость, превозмогая адский тремор в коленях, она уперлась окровавленной ладонью в ледяной пол и заставила себя смотреть прямо в эти нечеловеческие, стальные зрачки.

Она не просила. Не молила. Не отводила взгляда.

Уголок тонких губ Керна едва заметно дрогнул. Это не была улыбка — скорее оскал охотника, заметившего, что загнанная дичь скалит зубы вместо того, чтобы скулить перед ударом милосердия.

— Залог, значит, — голос Керна был низким, хриплым, вибрирующим на самых связках. Он звучал не для зала. Он звучал лично для нее. — Граф Линдберг сдает короне умирающую падаль, рассчитывая списать пятьдесят тысяч золотом за труп, который не доживет до рассвета?

— Она здорова! — торопливо, сорвавшимся голосом выкрикнул Кассиан из-за спины комтура. — Всего лишь женская слабость, нервическая горячка! Лекари осматривали ее неделю назад!

— Твои лекари сдохнут на плахе вместе с тобой, если ты откроешь рот без приказа, Линдберг, — не оборачиваясь, бросил Керн.

В зале повисла мертвая тишина. Даже судьи вжались в свои кресла.

Керн медленно сократил последние дюймы расстояния между ними. Тяжелый носок его армейского сапога уперся прямо в край ее разодранного подола.

Он опустился на одно колено — плавно, без единого скрипа брони, двигаясь с пугающей грацией огромного хищника. Теперь его лицо оказалось на одном уровне с лицом Алены.

Она почувствовала исходящее от него сухое, плотное тепло. Кожа на его шее была темной от загара и пороховой гари, пахла металлом и мужским мускусом.

— Смотри на меня, — приказал он.

Голос полоснул по обнаженным нервам. Алена не шелохнулась, продолжая удерживать зрительный контакт. В ее серых глазах горела глухая, упрямая ярость реаниматолога, которого пытаются вытолкнуть из операционной.

Рука Керна в тяжелой перчатке из вороненой стали метнулась вперед.

Пальцы в металле замкнулись на ее челюсти.

Хватка была железной. Не жестокой ради причинения пустой боли, но абсолютно непреклонной, фиксирующей намертво. Стальные пластины вдавились в нежную кожу под подбородком, заставляя запрокинуть голову еще выше.

Алена шумно втянула воздух сквозь зубы.

Ее пульс под его пальцами бился как пойманная птица — дико, неровно, на грани фибрилляции.

Керн чуть сжал пальцы, поворачивая ее лицо влево, затем вправо, разглядывая рассеченную скулу и свежий след от кольца на пальцах. Его большой палец в шершавой коже перчатки мазнул по ее нижней губе, стирая свежую кровь.

В месте этого прикосновения кожу обожгло электрическим разрядом. Тело Агнесс предательски отозвалось мелкой, глубинной дрожью. Соски под тонкой тканью сорочки затвердели от внезапного, парализующего прилива крови.

Керн почувствовал это мгновенно.

Его зрачки расширились, почти затопив стальную радужку черной тьмой первородной маны.

— Зрачки расширены, — негромко констатировал он, глядя ей прямо в глубь зрачков. — Кожа горит, но пальцы ледяные. Синюшность под ногтями. Ты знаешь, чем тебя кормил твой благоверный, графиня?

— Мышьяк, — выдохнула Алена.

Ее собственный голос показался ей чужим — хриплым, сорванным, но абсолютно твердым.

— Триоксид мышьяка. Малые дозы в вине или утреннем отваре. Не меньше четырех месяцев. И белладонна, чтобы маскировать спазмы желудка под нервические припадки.

Бровь Керна со шрамом медленно поползла вверх.

На трибунах послышались приглушенные возгласы. Кассиан за спиной комтура судорожно вздохнул, сделав еще шаг назад.

Керн не отпускал ее подбородка. Его хватка стала даже жестче, но теперь в ней чувствовалось не просто доминирование — он оценивал ее заново. Так оценивают трофейное оружие, которое считали бесполезным ломом, а оно оказалось взведенным арбалетом.

— Вот как? — протянул он. Низкий тембр его голоса отозвался сладостной, пугающей тяжестью внизу ее живота. — Значит, диагноз ты себе уже поставила. А знаешь ли ты, что по закону Канцелярии неликвидный залог утилизируется в безымянной яме за стенами Цитадели?

— Я знаю, что мертвое серебро рудников Линдбергов не пойдет в казну без печати крови дома де Вальер, — отчеканила Алена, не опуская взгляда. — И знаю, что без меня эти пятьдесят тысяч золотых вы снимете с Кассиана кусками его собственной кожи. Но живая я стою втрое дороже.

Тишина в зале Трибунала стала абсолютной.

Ни одна женщина в Ольденгаре не смела говорить с Верховным комтуром в таком тоне. Ни одна смертница не торговалась на ступенях эшафота.

Керн молчал несколько бесконечно долгих секунд. Его взгляд скользнул от ее глаз к разбитым губам, затем опустился на судорожно вздымающуюся грудь, стянутую жестким корсетом из темного бархата.

— Дерзкая, — почти неслышно произнес он. — Люблю, когда мясо сопротивляется перед разделом.

Он разжал пальцы на ее челюсти, но прежде чем Алена успела вздохнуть со свободой, свободная рука комтура легла на рукоять кинжала на его поясе.

Сталь покинула ножны с сухим, зловещим шелестом.

Широкое, хищное лезвие из черного обсидианового сплава блеснуло в свете чадящих факелов.

Кассиан на трибунах победоносно осклабился:

— Дознание правосудно! Уничтожить изменницу прямо здесь!

Алена не шелохнулась. Реаниматолог внутри нее привык смотреть в лицо смерти, не зажмуриваясь. Если этот двухметровый зверь решил перерезать ей горло прямо на каменных плитах Трибунала — она встретит удар с открытыми глазами.

Но Керн не занес клинок для удара.

Его левая рука внезапно рванула вперед, сминая ткань платья на ее плече и намертво прижимая Алену к своему колену, лишая малейшей возможности дернуться.

Острие кинжала уперлось в вырез ее платья — прямо в ложбинку между ключицами.

Холод стали обжег лихорадочно горящую кожу.

— Первичное освидетельствование залога, — громко, на весь притихший зал объявил Керн, глядя прямо в побелевшее лицо Кассиана. — Канцелярия Дознания принимает имущество. Но состояние товара проверяется до подписания векселей.

— Что... что вы делаете?! — взвизгнула с верхнего яруса Селеста фон Бреде, вскакивая с подушек. — Это нарушение приличий! Здесь высокий суд!

Керн даже не повел бровью.

Его рука сделала короткое, расчетливое движение вниз.

Раздался резкий, трескучий звук вспарываемой ткани.

Острейшее лезвие кинжала одним движением рассекло толстый бархат, шелковые шнуры и китовый ус корсета сверху донизу — от ключиц до самого основания живота.

Корсет с треском разошелся в стороны.

Холодный воздух зала Трибунала ударил в обнажившуюся кожу. Тонкая льняная сорочка не скрывала почти ничего: тонкие, хрупкие ребра с проступающими синяками от пальцев бывшего мужа, лихорадочно вздымающуюся грудь с темно-розовыми, отвердевшими от стыда и холода сосками и тонкую талию, покрытую испариной.

Толпа на трибунах ахнула в едином порыве. Кто-то из дворян похотливо присвистнул. Селеста задохнулась от злобы, а Кассиан замер с открытым ртом, не в силах оторвать взгляд от публичного осквернения женщины, которая еще пять минут назад носила его фамилию.

Алена вспыхнула.

Кровь бросилась в лицо, волна унизительного, животного жара окатила все тело. Ее руки инстинктивно дернулись, чтобы прикрыть разорванный ворот, но тяжелая рука Керна в стальной перчатке перехватила оба ее тонких запястья одним движением, сжимая их над ее головой железным кольцом.

Он лишил ее защиты. Полностью.

Керн навис над ней, вжимая ее спиной в свой сапог. Его свободная ладонь — теперь уже без перчатки, широкая, грубая, покрытая мозолями от меча — легла прямо на обнаженное ребро Алены, чуть ниже трепещущей груди.