Она ощутила вспышку его ярости — белой, ослепляющей, ледяной ярости верховного хищника, у которого посмели оцарапать его собственность.

Она услышала звук его шагов.

Не ушами — костями черепа, вибрацией каменных стен дворца.

Керн шел.

Он не бежал — он проламывал пространство. Каждое биение его сердца отдавалось в ее груди тяжелым, раскатистым эхом, разгоняя застоявшуюся кровь, выжигая слабость гипоксии.

Температура в Зеркальной галерее начала стремительно падать.

За считаные секунды душный, теплый воздух превратился в ледяной погреб. Пар от прерывистого дыхания Кассиана стал белым, густым, застывающим на лету.

На гладких поверхностях зеркал, отражавших распростертое тело Алены и нависшего над ней графа, с сухим, электрическим потрескиванием начал нарастать морозный узор. Тонкие, острые, игольчатые кристаллы сизого, пепельного инея с пугающей скоростью затягивали стекло, превращая зеркала в мутные ледяные щиты.

Кассиан замер.

Его рука со стилетом на горле Алены дрогнула.

Он почувствовал это изменение физики мира. Граф медленно, с животным ужасом в расширившихся зрачках повернул голову в сторону закрытых двустворчатых дверей, ведущих в галерею из тронного зала.

Тяжелые дубовые полотна толщиной в три вершка, обитые позолоченной медью, начали выгибаться внутрь коридора.

Металл петель скрипел и стонал, словно снаружи на двери навалилась многотонная осадная башня. Позолота осыпалась хлопьями, винты с визгом вылетали из косяков, рикошетя от каменных стен.

Воздух в галерее загустел настолько, что им стало физически трудно дышать. Давление упало до вакуума. В ушах Алены заложило, барабанные перепонки заныли.

Запах озона, серы и раскаленного оружейного железа вытеснил вонь эфира и крови за долю секунды.

— Он... он не мог... — прошептал Кассиан пересохшими, побелевшими губами. — Там стража... Там совет... Государь...

— Он идет за твоей головой, Кассиан, — прохрипела Алена сквозь сжатое горло. Ее разбитые губы искривились в беспощадной улыбке. — И тебе не поможет даже дьявол.

Кассиан взревел от ужаса.

Его рассудок окончательно разбился в прах. Он понял, что выхода нет, что пощады не будет, что через несколько секунд его разорвут на куски.

В последнем припадке слепой, самоубийственной ненависти граф оскалил гнилые зубы и с силой навалился на рукоять стилета обеими руками, стремясь вогнать трехгранную сталь в горло Алены до самого основания, чтобы забрать ее с собой в бездну.

— Сдохни! — заорал он.

Острие пропороло кожу на четверть дюйма. Кровь брызнула на его пальцы.

И в эту миллисекунду мир перестал существовать.

Пространство за спиной Кассиана взорвалось.

Это не был звук выбитой двери. Это был звук схлопывания пространственного кармана, разорванного грубой, неразбавленной темной маной Высшего комтура.

Двустворчатые дубовые ворота не просто распахнулись — их разорвало в щепы, словно от прямого попадания тяжелого мортирного ядра. Обломки дерева и куски меди веером хлестнули по галерее, снося бра и срезая куски штукатурки.

Вслед за взрывом дверей по Зеркальной галерее прокатилась ударная волна первородной черной тьмы.

Колоссальное давление маны ударило по зеркальным стенам коридора.

Все тридцать огромных, от пола до потолка, зеркал галереи срезонировали одновременно.

Звук был оглушающим. Высокий, хрустальный, чистый звон, перешедший в сокрушительный ультразвуковой вой.

Стекла вспучились. Миллионы трещин разорвали отражения на куски, и в следующее мгновение вся зеркальная стена по правой и левой стороне галереи взорвалась внутрь помещения.

Лавина. Шквал. Водопад из сотен тысяч острых, как бритвы, летящих осколков хрусталя и амальгамы заполнил воздух, вращаясь в черном вихре боевого заклинания.

Сквозь этот смертоносный серебряный дождь, не замедляя шага, не прикрывая лица, шел Родерик Керн.

Он был страшен.

Парадный мундир комтура был распахнут, на обнаженной шее чернели вздувшиеся вены, пульсирующие сырой первородной силой. Его глаза больше не были стальными — они превратились в два колодца абсолютного, выжигающего ничто, в которых горело холодное серебряное пламя берсерка. В правой руке комтур сжимал обнаженный палаш Дознания, по лезвию которого струились тяжелые, маслянистые черные молнии, с шипением срывающиеся на каменный пол.

Кассиан застыл.

Ударная волна сорвала его с тела Алены, словно сухой лист, и швырнула спиной вперед.

Граф пролетел пять шагов и с глухим стуком впечатался позвоночником в уцелевший гранитный постамент разбитой статуи. Стилет со звоном выпал из его парализованных пальцев, теряясь среди груды битого стекла.

Алена осталась лежать на полу.

Осколки хрусталя сыпались вокруг нее, звеня о паркет, но ни один из них не коснулся ее обнаженной кожи — черная магия комтура образовала вокруг ее тела невидимый, плотный силовой купол, отводящий летящую смерть в стороны.

Она повернула голову, прижимая ладонь к кровоточащей ране на шее.

Керн стоял над поверженным графом.

Его тень закрывала остатки галереи. Он не стал задавать вопросов. Не стал зачитывать приговор.

Тяжелый армейский сапог комтура, подбитый стальными скобами, взметнулся вверх и с сокрушительной, костедробильной силой опустился прямо на правую руку Кассиана Линдберга — ту самую, которой граф секунду назад прижимал клинок к горлу Алены.

Раздался сухой, трескучий хруст ломаемых костей предплечья и лучезапястного сустава.

Кассиан зашелся в беззвучном, захлебывающемся вопле, выгибаясь дугой на груде битого стекла.

Керн медленно наклонился, перехватил графа за воротник разорванного колета одной рукой и оторвал его от пола, вздергивая в воздух, словно тряпичную куклу.

Его лицо приблизилось к лицу Линдберга.

Глаза комтура, полные черного пламени, впились в умирающие от ужаса зрачки графа.

— Ты тронул мою женщину, Линдберг, — пророкотал Керн голосом, от которого содрогнулись своды галереи. — Теперь ты будешь умирать очень долго. По одной кости в день.

Глава 11: Допрос на коленях

Хруст раздавленных костей предплечья Линдберга еще стоял в ушах, когда Керн разжал пальцы.

Тело графа рухнуло на гору битого хрусталя, жалко оседая на пол. Кассиан сжался у стены, прижимая поврежденную руку к груди, глядя снизу вверх глазами затравленного зверя.

Керн даже не взглянул вниз.

Он перешагнул через бьющегося в судорогах графа, не опуская тяжелого палаша. Маслянистые черные молнии на лезвии медленно втягивались в металл, шипя и оставляя на вороненой стали белесый налет инея.

Комтур шагнул к Алене.

Она сидела на паркете, прижимая ладонь к шее. Между ее пальцев тонкой струйкой сочилась алая артериальная кровь, пачкая ворот черного бархатного платья. Рана была неглубокой — стилет Кассиана успел пропороть кожу и подкожную клетчатку, но сонная артерия и яремная вена остались нетронутыми. Миллиметры спасли ей жизнь.

Керн опустился на одно колено прямо в крошево битого стекла.

Острые грани хрусталя с хрустом крошились под его тяжелым армейским сапогом. Он отбросил палаш в сторону — клинок со звоном вонзился в паркет, вибрируя в трех дюймах от бедра Алены.

Его рука в окровавленной перчатке легла ей на затылок.

Пальцы комтура запутались в ее разметавшихся волосах, вздергивая ее лицо вверх с резкой, собственнической силой.

— Дыши, — прорычал он.

Голос Керна вибрировал от остаточного боевого транса. В его глазах все еще плавала черная, незамутненная пустота первородной маны.

Вторая его рука — без перчатки, со свежими багровыми следами от ритуального пореза на ладони — грубо отвела ее пальцы от шеи.

Он прижал свою раненую ладонь прямо к открытой ране на ее шее.

Кожа к коже. Кровь к крови.

Алена вскрикнула.

Это не было прикосновением лекаря. Это был удар раскаленного железного тавра. Черная кровь комтура мгновенно хлынула в свежий разрез, вступая в реакцию с рассеченными тканями. Кровные узы взревели с новой силой: боль в ее горле вспыхнула ослепительным пламенем, а затем резко, в течение трех ударов сердца, начала сворачиваться в тугой, холодный узел.