— Довольны? — процедила она.

Керн не удостоил ее ответом.

Его ладони легли на ее бедра.

Это было сделано без тени смущения или предварительных ласк — с профессиональной, безжалостной жесткостью досмотровой команды. Но тепло его пальцев, прошедшее сквозь влажный шелк и тонкую подкладку, оказалось почти обжигающим.

Пальцы комтура были широкими, мозолистыми, грубыми. Они не просто скользили — они глубоко, основательно прощупывали каждый дюйм ткани, сминая подол, поднимаясь от коленей к внутренней стороне бедер.

Алена замерла. Все ее существо напряглось в попытке подавить рвущийся наружу крик протеста.

— Расслабься, — бросил он, не поднимая взгляда. Его пальцы сжались на мягкой плоти чуть выше ее колена, сминая кожу до болезненного следа. — Будешь дергаться — вывихну бедро.

— Протокол обыска требует присутствия тюремной смотрительницы, — выдохнула Алена, стараясь, чтобы ее голос не дрожал.

— Я сам себе протокол, — отрезал Керн.

Его руки рванули подол ее юбки вверх.

Ткань затрещала, окончательно сдаваясь. Черный тяжелый бархат скомкался на ее талии. Алена осталась в одних тонких батистовых панталонах, промокших насквозь и облепивших бедра словно вторая кожа, и шелковых чулках, державшихся на тонких кружевных подвязках.

Керн замер на долю секунды.

Его взгляд скользнул по ее ногам — длинным, бледным, покрытым мурашками от холода, с изящными щиколотками и тонкой костью. Но его внимание привлекло другое.

На внутренней стороне ее левого бедра, ближе к паху, темнел продолговатый, наливающийся багрянцем кровоподтек. След от грубого удара каблуком.

Челюсть комтура окаменела. Мышцы на его шее натянулись канатами.

— Линдберг? — коротко спросил он, и в этом вопросе лязгнула смертная сталь.

— Не ваше дело, — огрызнулась Алена, чувствуя, как краска стыда заливает щеки вопреки всему ее врачебному цинизму.

Керн проигнорировал ее выпад. Его пальцы метнулись к подвязке чулка на правом бедре. Он не стал расстегивать серебряные крючки — он просто зацепил шелковую ленту и с силой дернул вниз, распарывая тонкое кружево.

Шелк зашуршал, обнажая бледную кожу. Его ладонь легла на ее щиколотку, обхватывая ногу с такой силой, что кости заныли.

— Нож в сапоге? Шпилька в голенище?

Он стянул с нее туфлю из мокрого атласа, отшвырнув ее в угол фургона, где она глухо ударилась о железо. Затем его пальцы жестко прошлись по стопе, своду, тонким пальцам, прощупывая каждый шов оставшегося чулка.

То же самое он проделал со второй ногой. Движения были быстрыми, выверенными, механическими. Но каждый раз, когда его шершавая, раскаленная кожа касалась ее обнаженного тела, нервные окончания Алены взрывались коротким замыканием.

Соматический ответ был чудовищным.

Организм Агнесс, измученный ядом, страхом и многомесячным подавлением, реагировал на грубое, абсолютное доминирование этого гиганта самым предательским образом. Вопреки ледяному презрению ее земного разума, низ живота наполнялся тяжелым, тянущим жаром. Мышцы бедер мелко вздрагивали каждый раз, когда его ладонь оказывалась в опасной близости от паха. Дыхание сбивалось, становясь рваным и горячим.

Керн поднялся выше.

Его колени раздвинули ее ноги еще шире, буквально вжимаясь между ее бедер. Он навалился вперед, заставляя Алену запрокинуть голову к потолочным балкам.

— Теперь верх, — хрипло выдохнул он.

Его ладони легли на ее ребра.

Там, где корсет был рассечен его кинжалом еще в зале суда, оставалась только тонкая сорочка. Керн запустил пальцы под разорванную ткань, ощупывая грудную клетку.

Хватка была исследовательской, почти хирургической, но от этого в сотни раз более унизительной. Его широкие ладони сжали ее талию, пальцы пересчитали каждое ребро, надавливая с силой, проверяя на трещины и скрытые переломы.

Когда его большие пальцы скользнули вверх и мазнули по нижней части ее груди, Алена не выдержала. Горловой, сдавленный стон вырвался против ее воли.

Она зажмурилась, впиваясь ногтями в собственный затылок.

Соски под его ладонями затвердели окончательно, превратившись в два раскаленных бугорка, проступающих сквозь мокрый батист.

Керн замер.

Его ладони не отстранились. Наоборот — они на мгновение зафиксировали ее грудь, сжав мягкую, податливую плоть чуть сильнее, чем требовалось для обыска.

В полумраке кареты послышалось его тяжелое, изменившееся дыхание. Воздух между ними накалился до предела. Алена открыла глаза и увидела его лицо — всего в пяти дюймах от своего.

Зрачки комтура были расширены во всю радужку. Черная бездна его взгляда пульсировала темной маной. Тонкие губы были сжаты в жесткую линию, а на виске вздулась толстая вена.

Он чувствовал ее реакцию. Чувствовал ее влажное, прерывистое дыхание, бившееся о его подбородок. Чувствовал, как дрожит ее плоть под его пальцами.

— Твое тело врет хуже, чем ты сама, графиня, — вкрадчиво, с темной издевкой произнес он. Его пальцы медленно, с тягучим нажимом провели по ее ребрам вверх, останавливаясь у основания шеи. — Дрожишь так, будто я снимаю с тебя кожу живьем. Но пульс скачет не от страха.

— Отвали от меня, — выдохнула она сквозь зубы. Ее голос сорвался на хрип. — Ты закончил свой собачий досмотр?

— Нет, — Керн резко перехватил ее за подбородок свободной рукой, вдавливая подушечки пальцев в углы челюсти, заставляя ее приоткрыть рот. — Открой.

— Что?..

— Открой рот, Агнесс. Живо.

Он не стал ждать повиновения. Его пальцы безжалостно разжали ее губы.

Большой палец комтура, пахнущий порохом и металлом, бесцеремонно проник внутрь, надавливая на корень языка, заставляя ее захлебнуться воздухом. Он исследовал полость рта: провел пальцем по внутренней стороне щек, заглянул под язык, проверяя наличие спрятанных капсул с ядом или самоубийственных пилюль.

Слюна обожгла его кожу. Алена инстинктивно сжала зубы, ее резцы впились в грубую подушечку его пальца, рассекая кожу до крови.

Вкус его крови — терпкий, соленый, с отчетливым металлическим привкусом сырой магии — мгновенно ударил ей в рецепторы.

Это было безумием. По венам словно пустили жидкий свинец. Ее собственные глаза распахнулись шире, зрачки сузились от болевого и магического шока. Черная кровь Керна, попав на слизистую, вступила в мгновенную реакцию с остатками токсинов в ее организме. Боль в почках на секунду отступила, сменившись вспышкой неистовой, пульсирующей эйфории.

Керн даже не вздрогнул от укуса.

Он медленно вытащил палец из ее рта, размазывая смешавшуюся кровь и слюну по ее нижней губе. На его лице промелькнуло мрачное, хищное удовлетворение.

— Кусаешься, — констатировал он тихим, опасным шепотом. — Хорошо. Мертвые не кусаются.

Он наконец убрал руку от ее лица, но не отодвинулся ни на дюйм. Его тяжелый взгляд опустился на ее шею, где под кожей бешено пульсировала сонная артерия.

— Серая кайма по краю десен, — негромко, чеканя каждое слово, произнес Керн. — Характерный металлический налет на языке. Ты не соврала в суде. Тебя действительно методично травили мышьяком.

— Я никогда не вру в диагнозах, — Алена тяжело перевела дыхание, опуская онемевшие руки с затылка. Плечи ныли от напряжения, разорванная сорочка едва прикрывала грудь, но она заставила себя расправить плечи, встречая его взгляд в упор. — Это не просто мышьяк. Триоксид в микродозах накапливается в жировой ткани и костях. Еще две, максимум три недели — и у этой девочки отказали бы почки. Кассиан получил бы идеальную смерть от чахотки или сердечного припадка, а вместе с ней — полное право опеки над землями де Вальер.

— Ты говоришь о себе в третьем лице, — Керн прищурился, его стальные глаза сузились до опасных щелей. — «У этой девочки». «Тело Агнесс». Ты бредишь от яда, или в твоей хорошенькой аристократической головке завелся кто-то лишний?

Холодный пот прошиб спину Алены.

Врачебная привычка едва не выдала ее с головой. Здесь, в мире темной магии и инквизиции, любое подозрение в одержимости или подмене души каралось не судом — немедленным сожжением на очистительном костре прямо на площади Цитадели.