— Призрак... Господи помилуй, мертвая вернулась... Не подходи, Агнесс! Не подходи, девочка моя!..

— Девочка твоя умерла три недели назад, Марта, — голос Алены прозвучал тихо, но в нем звенела такая сокрушительная плотность, что пламя в камине пригнулось к углям. — Она умерла на мраморном полу Трибунала, когда у нее отказали почки. Из-за твоего ромашкового отвара.

Керн шагнул в зал следом за ней.

Его огромная фигура закрыла дверной проем. Палаш в его руке нетерпеливо гудел, смахивая капли чужой крови на паркет.

Райш в панике вскинул пистолет, целясь в грудь комтура:

— Стой, мясник! Стой, или я разнесу ей башку!..

Он попытался перевести ствол на Алену.

Но выстрелить он не успел.

Движение Керна было молниеносным. Короткий взмах палаша — и невидимый серп черной маны рассек воздух через весь зал.

Звук был сухим, как треск сухостоя.

Оба ствола пистолета вместе с пальцами правой руки Райша срезало начисто на уровне суставов.

Оружие вместе с кровавыми обрубками пальцев со звоном упало в горящие угли камина.

Управляющий завыл.

Он зажал изувеченную культю левой рукой, сгибаясь пополам, падая на колени прямо перед кучей тлеющих свитков. Кровь хлестала сквозь его пальцы, шипя на раскаленных углях, поднимая едкий пар.

— Молчать, — негромко приказал Керн.

Он подошел к стонущему мужчине, наступил носком сапога на его левое бедро, прижимая к полу с такой силой, что сустав хрустнул.

Алена не обратила внимания на крик управляющего.

Она подошла к резной дубовой панели у камина — к тому самому месту, где в детстве прятала от строгого отца деревянных солдатиков.

Ее пальцы нащупали потайную пружину под головой вырезанного из дерева грифона.

Щелчок.

Тайник раскрылся мягко, без скрипа.

Внутри, на бархатной подложке, стояли не сокровища.

Там стояли восемь одинаковых граненых флаконов из темного фиолетового стекла с притертыми пробками. На каждом флаконе темнела аккуратная надпись на имперском наречии, выведенная мелким, бисерным почерком управляющего:

«Оксид белого мышьяка. Проба три. Для утреннего чая Ее Сиятельства».

Рядом лежали точные аптекарские весы из полированной латуни с крошечными разновесами в сотые доли грана и тетрадь в сером коленкоре — журнал дозировок.

Алена взяла тетрадь.

Ее глаза пробежали по строчкам. Профессиональный цинизм земного врача столкнулся с абсолютной, бюрократической мерзостью этого мира:

«12 мая: введено 0,05 грана. Наблюдалась легкая тошнота, слабость в суставах. Жалоб врачу не поступало».

«28 июня: увеличено до 0,12 грана. Желудочные колики, судороги икроножных мышц. Списано на нервическую горячку».

«14 августа: подготовлена ударная доза для симуляции сердечной водянки перед осенним Трибуналом...»

Алена медленно закрыла тетрадь.

Ее пальцы не дрожали. В ней не осталось гнева — была лишь холодная, кристальная ясность хирурга, дошедшего до корня раковой опухоли.

Она повернулась к стоящей на коленях экономке.

Марта Вендель рыдала, размазывая сопли и сажу по морщинистым щекам, пытаясь дотянуться губами до края сапога Алены:

— Пощади, Агнесс! Пощади, голубушка! Граф приказал... Кассиан грозился сына моего на каторгу отправить, если я хоть каплю пролью мимо чашки! Я же тебя с пеленок растила! Я же тебе сказки на ночь сказывала!..

Алена посмотрела на нее сверху вниз.

— Ты сказывала мне сказки, Марта, — тихо произнесла она, и каждое слово падало, как свинец в холодную воду. — И смотрела, как я рву кровью в серебряный таз после каждого твоего отвара. Ты меняла простыни, когда мое тело горело в лихорадке от почечного криза. И ты знала точную дозу, от которой эта девочка должна была захлебнуться собственной желчью.

Она повернулась к Керну:

— По законам империи, какое наказание предусмотрено за умышленное систематическое отравление члена правящего благородного дома?

Керн усмехнулся. В его усмешке блеснула сталь палача:

— Лишение всех прав состояния. Конфискация имущества до седьмого колена. Публичное колесование с последующим четвертованием.

— Нет, — Алена покачала головой.

Ее взгляд скользнул по скулящему Райшу и застывшей от ужаса экономке:

— Колесование — это слишком быстрая и чистая смерть для тех, кто убивал человека по каплям четыре месяца.

Она взяла из тайника один из фиолетовых флаконов с чистым мышьяковистым порошком:

— Заковать обоих в рудничные колодки. Отправить в забой нижнего горизонта серебряных рудников — туда, где они собирались взорвать триста горняков.

Алена откупорила флакон и высыпала треть белого порошка прямо в разбитый серебряный кубок, валявшийся на полу:

— Каждый день они будут получать ровно ту пайку хлеба и воды, которую получали каторжники. И в каждую утреннюю кружку надсмотрщик будет подсыпать им ровно по ноль целых ноль пять грана их собственного порошка.

Экономка истошно взвизгнула, хватаясь за сердце.

Райш забился на полу, завывая от животного, первобытного ужаса:

— Сжальтесь!.. Лучше плаха! Отрубите голову, комтур! Не отдавайте нас ей!..

— Приговор вынесен хозяйкой дома де Вальер, — ледяным тоном отрезал Керн. — Вальц! Исполнять. В цепи обоих. Если сдохнут раньше чем через три месяца — надсмотрщики пойдут на их место.

Бойцы Дознания ворвались в зал, подхватывая визжащих предателей под мышки, выволакивая их наружу, оставляя на паркете мокрый след от крови и нечистот.

Алена глубоко вздохнула.

Воздух в замке стал чище. Первичный очаг инфекции был вырезан до кости.

Но в этот момент пол под их ногами снова дрогнул.

Со стороны ущелья, где чернели входы в штольни рудников, донесся приглушенный, глухой удар. Зазвенели уцелевшие стекла в высоких стрельчатых окнах замка.

В зал влетел взмыленный сержант передового дозора:

— Леди Керн! Комтур! В центральном штреке началось! Наемники подожгли пороховые шнуры перед тем, как отступить в штольни! Шахтеры заперты за железной клетью на глубине трехсот саженей! Серный чад заполняет нижние забои! Если не сбить замки и не заглушить огонь — через двадцать минут рванет главный склад взрывчатки!

Алена сорвалась с места первой.

Рудничный двор встретил их удушливой волной серного дыма и криками обезумевших женщин.

Сотни жен и матерей горняков бились о внешнюю бревенчатую ограду, которую с трудом сдерживали бойцы Дознания. Из широкого, выложенного грубым бутом зева центрального наклонного ствола рудника валила густая, пахнущая тухлыми яйцами и пороховой гарью белесая пелена.

В глубине ствола глухо ухало.

Там, за тяжелой кованой клетью аварийного спуска, трещали подожженные бикфордовы шнуры, проложенные к складам динамитных шашек и бочек с черным порохом.

Керн и Алена взлетели на помост главного подъемного механизма.

Огромное чугунное колесо с зубчатыми передачами, приводимое в движение паровым котлом ранней конструкции, стояло намертво: кто-то из наемников вогнал железный лом прямо между шестернями редуктора, расплющив зубья.

— Котел заглушен! — орал главный механик рудника, перемазанный сажей старик с обожженными руками. — Тяги нет! Клеть заклинило на втором горизонте! Замки створок оплавились от жара! Там триста человек, милорд! Они задохнутся от серного угара раньше, чем догорит шнур!

Алена шагнула к краю шахтного ствола.

Она заглянула в бездну.

Внизу, в глубине трехсот саженей, мерцали багровые точки тлеющих запалов. Горячий, токсичный воздух бил в лицо, выжигая легкие. Концентрация диоксида серы и монооксида углерода нарастала лавиной.

Обычный человек в этом аду прожил бы не больше четырех минут.

Но Алена была реаниматологом. И теперь она была хозяйкой крови де Вальер.

— Керн, — ее голос прозвучал с пугающей, стальной уверенностью, перекрывая вой толпы и свист пара. — Мне нужен твой палаш. И бочка гашеной извести со склада мануфактуры.

Комтур повернулся к ней, его стальные глаза сузились: