Она сделала шаг вперед.

Носок ее черной туфли раздвинул кристаллы соли у коленей Линдберга.

— Поэтому мы предоставим тебе выбор, Кассиан. Клинический выбор между двумя исходами.

Она подняла длинную пункционную иглу, демонстрируя ему тончайшее граненое острие.

— Вариант первый: ты упорствуешь. В этом случае комтур передает тебя мастерам заплечных дел. Тебя ждет публичное четвертование на площади Сизых Камней. Но перед этим — по древнему кодексу Дознания — тебе проведут предварительную подготовку.

Ее голос звучал абсолютно спокойно, словно она описывала рядовую процедуру забора венозной крови:

— Сначала тебе снимут кожу с предплечий тонкими ремнями. Затем раздробят коленные суставы чугунными клиньями. А чтобы ты не потерял сознание от болевого шока раньше времени, я лично буду вводить тебе вытяжку из белладонны и горного корня прямо в сонный канал. Ты проживешь около сорока часов, Кассиан. Сорок часов непрерывного, осознанного, невыносимого ада, в котором ты будешь молить о том, чтобы тебе перерезали глотку, но мои реанимационные навыки не позволят тебе умереть раньше положенного срока.

Линдберг дернулся на цепях.

Его лицо посерело. Дыхание перехватило, зрачок расширился, выдавая накатывающий, леденящий душу ужас. Он знал, на что способны палачи Канцелярии. Но спокойствие, с которым эта женщина говорила о пытках, пугало его в сотни раз сильнее, чем вид каленых клещей.

— Вариант второй, — Алена подошла вплотную, кончик иглы в ее пальцах мягко, почти невесомо коснулся кожи на его обнаженной шее — точно в проекции сонной артерии. — Ты берешь перо. Подписываешь бумаги. Ставишь оттиск. И в ту же секунду я ввожу тебе концентрированный раствор аконитина.

Она чуть надавила на иглу. Капля алой крови выступила на белой коже графа.

— Остановка сердца наступит через сорок секунд. Без судорог. Без удушья. Без боли. Ты просто уснешь прямо на этой соли, а утром твой труп со всеми почестями упокоят в закрытом родовом склепе, объявив двору, что граф Линдберг скончался от внезапного апоплексического удара. Никакого позора. Никакой эшафотной грязи. Твое имя останется в хрониках чистым.

В каземате повисла тяжелая, гулкая тишина.

Слышно было только мерное шипение масляных фитилей в факелах и прерывистый, свистящий хрип Линдберга.

Граф смотрел на нее.

В его глазах шла страшная, разрушительная борьба. Спесь столичного аристократа, гордость древнего рода, жадность, копившаяся годами — все это рушилось, перемалываемое ледяным, математическим расчетом женщины, стоявшей перед ним.

Он понял: пощады не будет.

Этот двухметровый зверь за ее спиной и эта холодная, расчетливая сущность из другого мира пришли не торговаться. Они пришли забрать свое. До последнего медного гроша. До последней капли его крови.

— Чернильницу... — прохрипел Кассиан.

Звук был едва слышным, выдавленным сквозь сжатые зубы.

— Что ты сказал, граф? — Керн шагнул вперед, его голос прокатился по каземату раскатом грома. — Повтори громче, чтобы протокол зафиксировал твое согласие.

— Дайте... чернильницу... — Линдберг зажмурился, по его небритым, испачканным щекам потекли грязные слезы бессильной ярости. — Я подпишу. Будьте вы прокляты... оба... Я все подпишу.

Керн усмехнулся.

Комтур подошел к столбу, вытащил из поясной сумки тяжелый кованый ключ и одним движением отпер замок на левой руке графа.

Железный браслет с лязгом упал на соль.

Левая рука Кассиана, онемевшая, покрытая синяками, бессильно повисла. Он застонал, пытаясь пошевелить затекшими пальцами.

Алена не стала терять времени.

Она взяла со столика серебряное перо с расщепленным золотым кончиком и хрустальный флакон. Подойдя к графу, она схватила его левую кисть своей рукой. Хватка ее тонких пальцев была железной, не допускающей малейшего сопротивления.

Острием скальпеля она сделала короткий, точный надрез на подушечке его указательного пальца.

Кровь Линдберга — темная, густая, пахнущая болезнью — брызнула в хрустальную чернильницу. Раствор мгновенно закипел, окрашиваясь в глубокий, несмываемый багровый цвет.

Алена обмакнула перо в эту смесь и вложила его в дрожащие пальцы графа.

— Пиши, — скомандовала она, прижимая первый лист пергамента к плоской деревянной дощечке прямо перед его грудью. — Полное имя. Родовой титул. Формулу безоговорочного отречения.

Кассиан всхлипнул.

Его пальцы едва держали серебряное перо. Рука ходила ходуном, выводя корявые, изломанные буквы. Металл со скрипом царапал плотный пергамент:

«Я, Кассиан, граф Линдберг, в здравом уме и по доброй воле, сим актом передаю...»

Скрип пера эхом отдавался в тишине подземелья.

Лист за листом.

Первый — отказ от всех прав на владение, разработку и доходы с серебряных рудников де Вальер.

Второй — передача родового имения Линдбергов, мануфактур и земельных угодий в пользу Агнесс де Вальер в счет покрытия морального и физического ущерба.

Третий — полное признание вины в попытке умышленного отравления законной супруги солями мышьяка и фальсификации долговых обязательств перед короной.

Когда последняя строка была выведена, Кассиан выронил перо. Металл со звоном упал на окровавленную соль.

Керн подошел вплотную. В его широкой ладони блеснул родовой перстень Линдбергов.

Комтур перехватил большой палец графа, с силой обмакнул его в чашу с горячим алым сургучом и намертво прижал к нижней части каждого пергамента. Затем с сокрушительной силой вдавил тяжелую серебряную печать поверх отпечатка плоти.

Магия договора замкнулась.

По пергаментам побежали тонкие золотистые и багровые искры. Древний юридический контур империи принял подпись. Документы вспыхнули ровным матовым светом, подтверждая абсолютную легитимность сделки.

Алена забрала листы.

Она аккуратно свернула пергаменты, перевязала их шелковой фиолетовой лентой и спрятала в кожаную папку.

Сделка была закрыта.

Она вернула себе все. Родовые земли де Вальеров, колоссальные богатства рудников, статус полновластной хозяйки северных провинций. Теперь ни один суд, ни один сенат не могли отобрать у нее то, что принадлежало ей по праву крови и закона.

Кассиан висел на одном уцелевшем кандальном кольце, тяжело хрипя.

Его голова была опущена, с губ капала кровавая пена.

— Все... — просипел он, едва шевеля языком. — Я сделал... все, что вы хотели... Теперь... яд. Ты обещала... быструю смерть. Введи мне этот чертов аконитин...

Алена подошла к нему вплотную.

В ее пальцах снова блеснула тонкая пункционная игла.

Она посмотрела на поверженного мужа. В ее глазах не было жалости. Врач не испытывает жалости к злокачественной опухоли, которую только что вырезал из тела пациента.

— Я обещала тебе быструю смерть, Кассиан, — тихо произнесла она, поднимая иглу к его шее. — И я держу свое слово.

Она уже занесла руку для укола, целясь в сонную артерию.

И в этот момент Кассиан поднял голову.

Его единственный открытый глаз внезапно распахнулся так широко, что белок стал виден целиком. На его изувеченном лице появилась страшная, перекошенная, абсолютно безумная улыбка.

Он начал смеяться.

Сначала это было тихое, булькающее клокотание в горле. Затем смех прорвался наружу — хриплый, визгливый, торжествующий хохот обреченного на смерть безумца, знающего страшную тайну.

— Дура... — задыхаясь от смеха, прохрипел он, брызгая кровью прямо на подол ее черного платья. — Какая же ты самодовольная... иномирная дура!..

Керн мгновенно напрягся.

Его рука в латной перчатке сорвалась с пояса, намертво перехватывая Линдберга за горло, сдавливая трахею:

— Закрой пасть, Линдберг.

— Нет, пусть говорит, — перебила Алена, останавливая иглу в миллиметре от кожи графа. Ее чутье диагноста взвыло сигналом тревоги. — О чем ты говоришь, Кассиан?

Линдберг дернулся в железной хватке комтура. Смех душил его, смешиваясь с кровавой пеной, но в его взгляде горело ядовитое, предсмертное торжество: