— Они думают, что я гнию в крипте?

— Они уверены в этом, — комтур подошел к дверям лаборатории и с силой ударил кулаком в медную обшивку.

Створка распахнулась. На пороге возник личный адъютант Керна — капитан Вальц, с перевязанным плечом, но в начищенной парадной кирасе.

— Доставить парадное облачение дома Керн, — отрывисто скомандовал Родерик. — Траурный бархат. Без коронных лент. И карету Черного конвоя к парадному крыльцу через сорок минут.

— Слушаюсь, милорд!

Спустя полчаса в личных покоях башни пахло не гарью и кровью, а свежим воском и холодным шелком.

Алена стояла перед высоким ростовым зеркалом в тяжелой раме из черненой бронзы.

Служанки Канцелярии — немые, вышколенные женщины с опущенными глазами — закончили шнуровку. На ней было платье из тяжелейшего черного бархата глухого антрацитового оттенка, не отражавшего свет свечей. Ткань казалась высеченной из куска ночного неба.

Никаких кринолинов, никаких пышных придворных оборок. Линии были жесткими, стремительными, облегающими бедра и талию, словно боевая броня. Лиф держался на тонких пластинах из гибкой вороненой стали, приподнимая высокую грудь, но оставляя абсолютно обнаженными плечи и правую ключицу.

Клеймо дома Керн больше не пряталось под тряпьем.

Черное солнце и обвившая его змаиная пасть сияли на ее фарфоровой коже четким, объемным знаком истинного кровного союза. Каждый изгиб древней руны был виден за десятки шагов.

Волосы Алены были собраны в сложный, строгий узел на затылке, открывая длинную тонкую шею со следами едва затянувшихся отметин. Никаких румян: кожа оставалась алебастрово-бледной, но губы, прикушенные до темно-вишневого цвета, и серые глаза с расширенными от адреналина зрачками придавали ее лицу пугающую, смертоносную красоту.

Керн подошел сзади.

Он был в полном парадном мундире Верховного комтура Дознания: черный суконный колет с глухим стоячим воротником, расшитый матовым серебром, тяжелая портупея из тисненой кожи и церемониальный палаш в ножнах из чешуи морского варана. На широкой груди поблескивал единственный орден — Черный крест Искоренения, высшая награда за подавление мятежей.

Его руки легли ей на обнаженные плечи.

Холодные пальцы в тонких кожаных перчатках с легким нажимом прошлись по коже, заставляя Алену выпрямить спину. В отражении зеркала они выглядели как два демона, явившихся на погребение старого мира: огромный, затянутый в броню хищник и женщина с глазами цвета штормового моря, несущая на ключице знак его власти.

— Скальпель, — негромко произнес Керн.

Алена подняла правую руку. Внутренний шов узкого рукава из плотного бархата был переделан: в потайных ножнах у запястья покоилось тонкое лезвие из закаленной стали. Одно движение кисти — и рукоять выскальзывала прямо в ладонь.

— Протокол безопасности соблюден, — ее голос был ровным, лишенным малейшего трепета.

Керн наклонился, коснувшись губами чувствительной зоны возле ее уха. Его дыхание обожгло кожу:

— Двор ждет труп, графиня. Покажи им, как воскресают де Вальеры.

Они покинули Цитадель под глухой рокот барабанов ночной смены.

Черный бронированный дормез комтура, запряженный четверкой вороных тяжеловозов в чешуйчатых попонах, летел по заснеженным улицам столицы, не снижая скорости на поворотах. Впереди и позади кареты скакали двенадцать гвардейцев Дознания с обнаженными палашами. Обыватели и редкие ночные патрули вжимались в стены домов, едва завидев фонари с фиолетовыми стеклами — знак чрезвычайного выезда Верховного карателя.

Зимний дворец встретил их слепящим морем огней.

Колоссальное здание из белого мрамора и золота сияло тысячами хрустальных люстр. К парадному подъезду тянулась вереница карет высшей знати. Лакеи в пудреных париках и алых ливреях едва успевали распахивать дверцы, выпуская дам в шелках пастельных тонов и вельмож, увешанных бриллиантовыми цепями.

Когда тяжелый дормез Керна с грохотом колес врезался в общую очередь, перерезая путь карете герцога Обернского, гомон у парадного портала мгновенно стих.

Вороные кони осадили прямо у ковровой дорожки, вздымая снежную пыль.

Лакей у дверей оцепенел, не смея подойти.

Дверца распахнулась изнутри от мощного удара сапога.

Керн вышел первым. Его фигура в черном мундире, источающая холодную, не знающую компромиссов мощь, заставила столичных щеголей шарахнуться в стороны, сминая подолы платьев своих спутниц.

Затем комтур протянул руку в карету.

Алена вложила свои пальцы в его ладонь и шагнула на мраморные ступени.

Воздух на парадном крыльце словно вымерз.

Шепот, начавшийся у нижних ступеней, лавиной покатился вверх, перерастая в глухой, панический гул:

— Графиня Линдберг?..

— Быть не может... Говорили, ее четвертовали на рассвете...

— Посмотри на ее плечо! Святые угодники, это же...

Алена не слышала пересудов. Она шла вверх по ступеням, мерно отсчитывая шаги. Ее подол шуршал по ковру, спина оставалась безупречно прямой, а подбородок был поднят так высоко, словно она поднималась на собственный трон, а не шла в логово врагов.

Керн вел ее, не сбавляя тяжелого, чеканного шага. Его пальцы держали ее кисть с железной, собственнической силой, открыто демонстрируя двору: эта женщина не просто помилована — она неприкосновенна.

Они вошли в Большой Тронный зал.

Пространство захлестнуло их духотой, запахом тяжелых духов, пудры, воска сотен свечей и жареной дичи. Звуки струнного оркестра, игравшего медленный курант, захлебнулись на первой же ноте после их появления. Музыканты сбились. Скрипки взвизгнули и смолкли.

Огромный зал, вмещавший более тысячи аристократов, замер.

Толпа расступалась перед ними сама, образуя широкий коридор среди шелков и перьев. Взгляды сотен людей впивались в Алену. Женщины прикрывали рты веерами, мужчины судорожно касались эфесов парадных шпаг. Черный бархат ее платья и обнаженное клеймо комтура на ее коже действовали на высший свет Ольденгара, как обнаженный клинок палача посреди детского праздника.

В дальнем конце зала, у подножия возвышения, где стояло пустое императорское кресло, стояла группа людей.

Кассиан Линдберг.

Он был великолепен в белом атласном колете с золотым шитьем, подчеркивавшим его фальшивую, холеную стать. В его петлице сияла бриллиантовая роза — знак особого расположения регента. Он держал в руке хрустальный бокал с шампанским, вальяжно наклонившись к стоявшей рядом женщине.

Селеста фон Бреде.

Любовница графа блистала в изумрудном шелке. Платье было скроено по последней столичной моде: завышенная талия подчеркивала ее заметно округлившийся живот, открытое декольте выставляло напоказ пышную грудь, усыпанную изумрудами из сокровищницы де Вальеров, а высокая прическа из платиновых волос была увенчана жемчужной тиарой.

Она смеялась, запрокинув голову, слушая шутку престарелого сенатора, когда тишина зала наконец докатилась до их круга.

Кассиан повернул голову.

Бокал из тончайшего горного хрусталя выпал из его пальцев.

Звон разбитого стекла о мраморные плиты прозвучал в мертвой тишине, словно выстрел. Золотистая пена брызнула на начищенные носки его шелковых туфель.

Лицо Линдберга преобразилось за долю секунды. Спесь и самодовольство слетели, обнажая серую, трупную бледность. Нижняя челюсть графа отвисла, глаза расширились от суеверного, животного ужаса:

— Агнесс?..

Селеста осеклась на полуслове. Ее рука, покоившаяся на животе, судорожно сжалась, сминая изумрудный шелк. Взгляд фаворитки скользнул по фигуре Алены — живой, царственной, сияющей убийственной красотой, — и остановился на ее ключице.

На черном клейме дома Керн.

— Нет... — сорвалось с побелевших губ Селесты. — Это морок... Она должна быть мертва!..

Алена и Керн остановились в трех шагах от застывшей пары.

Дистанция вызова.

Керн не произнес ни слова. Он замер за правым плечом Алены, скрестив руки на рукояти палаша, превратившись в безмолвную скалу, готовую обрушиться по первому ее сигналу.