Керн даже не замедлил шаг.

Он спускался мерно, тяжело, словно неотвратимая лавина. Звук его кованых сапог перекрывал шелест мороси. Рука комтура покоилась на рукояти палаша, большой палец небрежно лежал на стальном перекрестье.

Алена шла следом, чувствуя, как взгляд Торна спотыкается о ее фигуру.

Свиные глазки поверенного расширились. На его одутловатом лице смешались шок, брезгливость и внезапное, торжествующее бешенство. Он ожидал увидеть полумертвую узницу в кандалах, а перед ним стояла графиня Линдберг — в сером платье смотрительницы, с ледяным, немигающим взглядом и следами чужих отметин на белой коже шеи, едва прикрытой воротом.

— Агнесс!.. — вырвалось у Торна, но он тут же осекся, перехватив пергамент у писаря.

Керн остановился на третьей ступени снизу, возвышаясь над поверенным почти на две головы.

Он не стал приветствовать гостя. Не сделал даже малейшего кивка, предписанного дурацким столичным этикетом.

— Ты лаешь слишком громко для человека, находящегося в пределах юрисдикции Дознания, Торн, — произнес Керн.

Воздух на дворе мгновенно сгустился. Темная мана комтура растеклась по мокрым плитам невидимой, тяжелой волной. Наемники Линдберга позади кареты синхронно попятились, а лошади тревожно заржали, взрывая копытами гравий.

Магистр Торн сглотнул ком в горле, но природная наглость столичного законника пересилила страх. Он тряхнул пергаментом перед лицом Керна:

— Процедура Отсечения, проведенная вчера в Высшем трибунале, признана юридически ничтожной!

Алена за спиной комтура едва заметно прищурилась. «Вот оно, — пронеслось в голове. — Кассиан понял, что натворил, и включил все свои связи в Сенате».

— Ничтожной? — переспросил Керн. Его бровь со шрамом медленно поползла вверх.

— Именно так! — воодушевился Торн, повышая голос, чтобы его слышали гвардейцы на стенах. — Граф Кассиан Линдберг действовал в состоянии аффекта, вызванного недобросовестным введением в заблуждение со стороны оценщиков казначейства! Государственный долг в пятьдесят тысяч золотых марок был обеспечен имущественными гарантиями северных мануфактур, а не личностью супруги!

Торн развернул свиток, тыча жирным пальцем в сургучную печать с королевскими лилиями:

— Высокий совет вынес постановление: отменить отчуждение графини Агнесс де Вальер! Она подлежит немедленной реституции и возвращению под опеку законного супруга! Граф Линдберг лично ожидает ее в карете у заставы Сизых Камней!

Торн сделал шаг по ступеням вверх, сокращая дистанцию. Его пухлая рука в тонкой замшевой перчатке потянулась к плечу Алены:

— Графиня, вы немедленно проследуете со мной. Канцелярия превысила полномочия, удерживая вас в закрытом гарнизоне. Любая попытка комтура воспрепятствовать нашему отъезду будет расценена Советом как вооруженный мятеж против короны!..

Он не успел договорить.

Его пальцы не долетели до ткани платья Алены каких-то пары дюймов.

Движение Керна было настолько быстрым, что человеческий глаз не успел зафиксировать фазу замаха.

Тяжелая рука комтура в латной перчатке сорвалась с пояса и намертво перехватила протянутую кисть магистра Торна.

Хватка сомкнулась.

Раздался глухой, омерзительный хруст сминаемых костей.

Звук был похож на то, как сапог с хрустом раздавливает сухие грецкие орехи. Тонкая замша перчатки лопнула, серебряные перстни с яшмой и сердоликом врезались в суставы, сминая фаланги пальцев в бесформенное, кровавое месиво.

Торн замер с открытым ртом. Его лицо побелело за долю секунды, приобретая цвет лежалого сала. Глаза вылезли из орбит.

А затем двор Цитадели разорвал истошный, бабий визг:

— А-а-а-а-а-а-р-р-х-х-х!.. Моя рука!.. Рука-а-а!..

Писарь с конторкой отшатнулся, выронив пергаменты прямо в лужу. Наемники позади кареты дернули сабли из ножен, но лязг взводимых арбалетов на стенах Цитадели заставил их застыть с наполовину обнаженными клинками.

— Оружие в землю, — прозвучал ледяной голос начальника караула сверху. — Первый, кто дернет пальцем, получит болт в переносицу.

Керн не отпустил изувеченную руку поверенного.

Наоборот — он сделал полшага вниз, вдавливая раздробленную кисть Торна в холодный гранит перил лестницы, заставляя жирного магистра согнуться пополам и рухнуть на колени прямо в лужу у его сапог.

— Ты пришел в мой дом, Торн, — пророкотал Керн.

Его голос был спокоен, как могильная плита, но от этого спокойствия стыла кровь в жилах.

— Ты принес мне бумагу от продажных сенаторов, чьи задницы куплены на серебро мятежников Линдберга. И ты посмел протянуть свои грязные клешни к имуществу Канцерии Дознания.

— Это... закон!.. — взвыл Торн, захлебываясь слюной и соплями, пытаясь второй рукой уцепиться за колено комтура. Пальцы его правой руки представляли собой сплющенную лепешку из мяса, кожи и осколков золота. — Совет... государь... вы не имеете права!..

Керн свободной рукой вырвал пергамент с королевской печатью из разорванной сумки магистра.

Он даже не взглянул на текст. Одним небрежным движением комтур скомкал плотную бумагу, пропитал ее темной маной — по пергаменту побежали черные ядовитые искры — и с силой затолкал этот ком прямо в раззявленный, орущий рот Торна.

Магистр поперхнулся, захрипел, его лицо начало синеть от удушья.

— Передай своему хозяину, — произнес Керн, наклоняясь к самому уху хрипящего поверенного. — Вексель закрыт. Агнесс де Вальер больше не существует для гражданского суда. То, что вошло в эти ворота как залог короны, выходит отсюда только в цинковом гробу.

Он с силой наступил носком тяжелого сапога на плечо Торна и швырнул его вниз по ступеням.

Тело жирного магистра кубарем покатилось по скользкому граниту, вздымая брызги грязи, и замерло у копыт перепуганных лошадей. Писарь с визгом бросился оттаскивать стонущего, извергающего кровавую пену начальника к дверям кареты.

Керн медленно вытер стальную перчатку о край своего плаща, стирая кровь и жир Торна.

Затем повернулся к капитану наемников Линдберга, который стоял бледный как полотно, не смея шелохнуться под прицелом тридцати арбалетов:

— Десять минут, чтобы убрать это дерьмо с моего двора. Если эта повозка не пересечет внешние мосты до десятого удара колокола — сжечь карету вместе с экипажем. Живых не брать.

— С-слушаюсь, ваша светлость... — прохрипел капитан, пятясь к лошадям и судорожно запихивая саблю обратно в ножны.

Керн развернулся к Алене.

Его лицо было непроницаемым, но в глубине стальных глаз бушевало холодное пламя. Он схватил ее за руку выше локтя — жестко, без церемоний — и потащил обратно в темный проем башни.

Они не вернулись в кабинет.

Они спускались все глубже и глубже. Винтовые лестницы сменились узкими, сырыми переходами, вырубленными прямо в монолитной толще скалы. Воздух здесь был другим — тяжелым, застойным, пахнущим вековым склепом, сушеными травами и концентрированным железом.

Запах Черного алтаря.

Алена едва поспевала за его широкими шагами. Пальцы комтура впивались в ее плечо сквозь сукно платья, словно железные клещи. Ее сердце колотилось где-то в горле. Сцена на лестнице показала ей истинное лицо этого человека: для него не существовало законов, судов или авторитетов. Он сам был законом. Беспощадным и окончательным.

Они вышли в огромное круглое подземелье.

Крипта Крови.

Стены из черного обсидианового камня поглощали свет чадящих факелов. Вдоль стен не было решеток или цепей — только ряды массивных каменных плит с желобами для стока жидкостей.

В центре зала высился монолитный алтарь из черного базальта, испещренный древними, выбитыми в камне письменами. Вокруг него воздух заметно дрожал, преломляя свет, словно над раскаленной печью.

Керн рывком втолкнул Алену на середину зала.

Она покачнулась, но удержалась на ногах в шаге от алтарной плиты. Оглянулась. Массивные железные двери позади них с глухим гулом захлопнулись — здесь они были абсолютно одни. Ни стражи, ни палачей. Только она и комтур.